Мой новый друг был черным и носил удивительное имя: Мутула Ойеволе. Сначала его звали Лерой Вильямс, он родился и вырос в нью-йоркском Гарлеме. Он был редкой птицей — политическим беженцем на Кубе. По крайней мере, он называл себя политическим беженцем — в США его разыскивали за ограбление банка и соучастие в убийстве. Мутуле было чуть больше сорока лет, и он уже успел совершить в этом мире много нетривиального. В шестидесятые годы он вступил в «Черные пантеры», военизированную ветвь американской правозащитной организации, которая особенно усилилась после убийств Малькольма Икса и Мартина Лютера Кинга. Я кое-что знал об этой организации, Куба восторгалась ею. Теперь она больше не существовала. Партия «Черных пантер» была маоистской, и примером для нее служил Че Гевара.
Мутула не впервые оказался за решеткой. Он всегда жил на грани закона, и поэтому, когда году в 1970-м для финансирования партии надо было ограбить пару банков, Мутула почувствовал, что это его дело. Все пошло не так, как было задумано, и один полицейский был убит. С ФБР на хвосте Мутуле удалось перебраться через границу с Мексикой, где он сел в самолет, следовавший на Кубу, и по прибытии попросил политического убежища. Он был не один такой, в какое-то время на острове скопилось много бывших черных активистов из США. Фидель принимал их с распростертыми объятиями.
И что же с ним случилось? — поинтересовался я. Куба оказалась не тем раем, о котором он мечтал?
В какой-то степени, сказал Мутула. Но сейчас проблема была не в этом. Он сидел за распространение наркотиков. Ему и парочке соотечественников выделили дом на окраине Гаваны, и у них появилась страшная фармакологическая ностальгия по дому, после чего они начали выращивать mota. А потом урожаи стали такими большими, что им «пришлось» продавать часть… по его утверждению, в настоящих социалистических обществах марихуана уже легализована. Во время судебного процесса, по его словам, он понял, что Фидель Кастро — точная копия Сталина.
Мы были воспитаны на страшных историях об условиях содержания в американских тюрьмах, и я спросил, было ли в них действительно хуже, чем в «Агуас-Кларас». Мутула отсидел полтора года за грабеж в местечке под названием «Рикерс-Айленд».
— Ты в своем уме? — воскликнул он. — Американские тюрьмы — это роскошные отели по сравнению с этим. Там чисто, зэкам дают настоящую одежду, хорошую еду… Если бы у меня была возможность, я бы тут же уехал отбывать свой срок там.
— Так почему же ты не потребовал высылки с Кубы? — спросил я.
— Это невозможно. Если бы кто-то из нас, американских диссидентов, повернулся спиной к рабочему раю, для Фиделя это стало бы большим пропагандистским ударом. Поэтому мы обречены умереть здесь. Я поддерживаю связь кое с кем, и они сделали все, чтобы попасть домой, но безрезультатно. Это ад, друг мой. Единственное, что роднит тюрьмы в США с местными, так это то, что большинство заключенных — черные. Кажется, что империалисты и коммунисты сходятся во мнениях как минимум по одному вопросу: что черному человеку место в тюрьме.
Забавно. На это я не обращал внимания. Но он был прав. Только мы, контрреволюционеры, все без исключения были белыми.
— Мутула, — спросил я однажды, — а ты не хочешь позаниматься со мной английским?
И я стал учиться. Как хорошо было снова пользоваться мозгами. А английский мог пригодиться.
В краткосрочной же перспективе самым важным было то, что у Мутулы имелись хорошие связи. Его регулярно навещали, а поскольку он сидел за «обычное» преступление, то цензура особенно не интересовалась тем, что он отправлял и что получал. У Мутулы был доступ к наркотикам, что ставило его на вершину социальной лестницы блока D. Я относил ему всю свою корреспонденцию и через несколько дней получил первое письмо, переданное лично одним из революционных экс-соратников Мутулы.
Оно было не от Миранды. Лучше. Рубен Элисондо писал мне из Мексики. Мои книги прекрасно продавались и вызвали большой интерес и там, и в Аргентине, особенно после моего ареста. Уже началась кампания за мое освобождение. Они знали, где я нахожусь. «Международная амнистия» занялась моим делом, и на кубинские власти оказывалось давление на разных уровнях. Я мог помочь, написав в деталях об условиях содержания в тюрьме и об обращении со мной и передав письма через надежные каналы. Кастро довольно часто освобождал политических заключенных, тут же депортировав их из страны, и в этом случае меня с радостью ждали в Мексике. Я не должен терять надежду.