Элисондо считал, что да. Правда, появилось много критики не по существу. У Кубы влиятельные друзья. С разных сторон слышались голоса, утверждавшие, что я не такой уж значительный поэт и потому не слишком важно, били меня или нет и кормили ли меня тухлыми рыбными отбросами на обед. И это говорили известные писатели, от которых Рубен такого не ожидал. Кубинские власти вопрошали: поэт? Какой такой поэт? Я был просто вором и дебоширом, и никем другим. Мой наставник Хуан Эстебан Карлос был одним из тех, кто отказался от меня: мой первый сборник был многообещающим, вот и все. Он не мог признаться в том, что прочитал и второй, но слышал, что он представляет собой «невнятные визги из сточной канавы». Эстебан Карлос выражал беспокойство, что мои произведения дадут иностранным читателям неверное представление о кубинской литературе.
Возникли непредвиденные проблемы, говорил Элисондо. Чтобы можно было оказать давление в моем деле, я должен стать знаменитостью. Хотя шумиха вокруг моего ареста привела к тому, что «Пренса Тлателолко» два раза допечатывала тираж — в Мехико меня дожидались денежки! — нельзя рассчитывать на то, что это продлится долго. Я должен писать больше, чего бы мне это ни стоило. Материала у меня хватало, но я испытывал ощущение, что писать втайне мне будет намного сложнее.
Однажды днем я обсудил свою ситуацию с Мутулой. Мы курили одну сигарету на двоих в комнате отдыха, где всегда воняло мочой и где нас иногда потчевали воспитательными советскими фильмами с субтитрами на испанском. Он считал, что, вполне вероятно, власти меня освободят и вышвырнут из страны. Обычная процедура. Мы заговорили о Мехико.
— Э, не можешь же ты поселиться в Мехико, — сказал он. — Мексика — это развивающаяся страна. Нью-Йорк — вот место для тебя.
— Нью-Йорк?
— Ну да, конечно. В Нью-Йорке живет больше испаноговорящих, чем в Гаване, ты не знал? А когда ты начнешь писать по-английски, весь город будет у твоих ног. В нем несколько тысяч издателей, сотни клубов, где выступают поэты, куча университетов, в которых захотят тебя послушать, сотни литературных журналов… Это самый большой культурный центр в мире.
У него началась ностальгия.
— Я познакомлю тебя с разными людьми, — продолжил он. — Ты слышал об Амири Бараке? В шестидесятые годы его звали Лерой Джонс, и он был одним из самых язвительных поэтов Нью-Йорка. Он приехал на Кубу в шестидесятом году и помешался… спасибо тебе, Лерой, говнюк, что я сижу здесь. Но я с ним хорошо знаком. Он тебе понравится.
Идея начала меня захватывать. В Нью-Йорке с 1880 года до рокового похода 1895-го жил Хосе Марти. «Я жил в чудовище и знаю его чрево», — написал он однажды. И где-то в США — в чем я был совершенно уверен — находилась Миранда.
Ко мне придет важный посетитель, сказали они. Я получил чистую тюремную одежду. Мне рекомендовали немного привести себя в порядок. Поэтому надзиратели проводили меня в общий душ, который обычно служил настоящим полем боя на ножах и кулаках и местом процветания содомии. Я редко осмеливался заходить туда. Мне выдали настоящий бритвенный нож и немного мыла. Было ужасно любопытно, для кого это я так наряжался.
Мой посетитель ожидал не в обычной комнате для свиданий, а в кабинете подполковника Очоа, зычноголосого руководителя программы перевоспитания в «Агуас-Кларас». Это была женщина, и я уже встречался с ней раньше: Кармен Кантильо, майор Управления государственной безопасности. Она прилетела в Ольгин исключительно для того, чтобы встретиться со мной. Она была застегнута больше, чем в прошлый раз, но это не имело никакого значения. Я не видел женщины и не вдыхал ее запаха два года. В кабинете имелся потолочный вентилятор — неслыханная роскошь, — ветерок от которого ласкал волосы и кожу и почти пьянил. Все это произвело на меня сильное впечатление, несмотря на то что майор Кантильо была повинна в моем нынешнем убогом положении. Зло побеждает полностью, когда заключенный начинает испытывать вожделение к своему тюремщику. Я сидел и таращился на ее бедра. Естественно, она это заметила.
— Рауль… — начала она, — я так понимаю, что тебе здесь не очень нравится?
— Оглянитесь вокруг, — ответил я. — У вас есть дети? Может, сын? Вы бы хотели увидеть его в местечке типа этого?
Она не ответила. Но я почувствовал, что получил преимущество. Зачем бы им посылать ее сюда, если бы не надо было спасать ситуацию, ставшую слишком сложной? Она предложила мне сигарету.
— Шлюха, от которой у тебя ребенок, — сказала майор медленно, — сбежала с Кубы. Насколько мне известно, она уехала вместе с двумя своими любовниками. Одного ей уже недостаточно. Как настоящая шлюха и gusana, она без колебаний бросила вашу дочь.