По рассказам Миранды, Фидель и Че задумали построить школы искусств, заканчивая партию в гольф на покинутом поле. Школ должно было быть пять — музыкальная, пластических искусств, балета, драмы и современного танца. Задание выстроить их получил молодой кубинский архитектор Рикардо Порро. Он пригласил в проект двух итальянских коллег. Им так и не выделили никакого бюджета, но каждый архитектор получил в свое распоряжение по триста пятьдесят рабочих, чтобы возвести здания как можно скорее. Таков был дух первых послереволюционных лет, полных энтузиазма и безумия. Единственным условием было использование легкодоступных материалов. Бетон и сталь достать было трудно. Поэтому архитекторы выбрали кирпич и терракотовые плитки. Целью было создание уникального произведения кубинского зодчества.
— В Гаване много совершенно фантастических построек, — сказала Миранда, — но самые красивые здания были созданы в стилях, которые в представлении людей связывались с колониализмом или империализмом. По идеологическим причинам эти стили нельзя было использовать. Но что оставалось? Мы — смешанная культура. Индейцы ничего после себя не оставили. Поэтому Рикардо Порро и его коллеги выдумали стиль архитектуры, отражавший испанские корни и связи с мавританскими прообразами и одновременно несший в себе элементы афрокубинской культуры. И все это было сдобрено идеями позднего Корбюзье. И теорией об открытой архитектуре, взаимодействующей с окружающей местностью.
— Похоже, что окружающая местность настаивает на том, чтобы сказать последнее слово, — заметил я. — Но почему же все эти здания разрушаются?
— Потому что весь комплекс оказался идеологически некорректным, — сказала Миранда и улыбнулась. — Разве ты не чувствуешь?
Я огляделся.
— Да, может быть. Здесь все слишком чувственное. Чересчур поэтичное, если можно быть чересчур поэтичным.
— Да. Они оперировали не совсем такими понятиями. «Буржуазное», ясное дело. «Буржуазно-элитное», насколько я помню. «Индивидуалистическое» и «нарциссическое». Это было связано с идеологическими переменами. После ракетного кризиса 1962 года, когда Советы вторглись по-настоящему, проект попал в немилость. Рабочие были отправлены на другие объекты. В 1965-м строительство полностью прекратилось. Было заявлено, что школы готовы, хотя это совсем не так.
— Как печально, — сказал я. — А что случилось с архитекторами? Они построили что-нибудь еще?
— Рикардо Порро был изгнан. Его раскритиковали за то, что у него буржуазное, а не пролетарское происхождение, и обвинили в растрате революционных ресурсов. То, что двое других архитекторов были иностранцами, тоже оказалось неуместным. Порро эмигрировал в Париж и стал успешным европейским архитектором. Оба итальянца остались. Одного несколько лет назад обвинили в шпионаже, взяли под стражу и выслали с Кубы. Другой, Роберто Готтарди, все еще живет здесь.
— Меня удивляет, что вы изучаете такие вещи, — сказал я. — Вообще-то можно подумать…
— Естественно, про Рикардо Порро нам не преподают, — сказала Миранда. — А ты как думал? Я приехала сюда по собственной инициативе. Когда я попыталась поговорить о школах искусств с профессором Масео, он попросил меня быть поскромнее. Если хочешь сделать карьеру, сказал он, не советую тебе увлекаться буржуазно-индивидуалистическими отклонениями. Но рассказал, как найти Готтарди.
Мы спускались по склону к, возможно, самому невероятному зданию из всех, балетной школе, расположившейся в объятиях реки Рио-Кибу. Здесь ярче всего проявилось влияние сюрреализма, и именно здесь джунгли наступали наиболее агрессивно. Здание было почти уничтожено. Люди, жившие по соседству, разграбили его, разворотили серванты, туалеты и облицовочные панели из красного дерева. В сезон дождей река поднималась почти на два метра и заливала полы. Как большинство кубинских водоемов, Рио-Кибу давно превратилась в открытую канализацию. Ржавые кузова автомобилей, разрушенная мебель и сломанные стиральные машины валялись по берегам реки, как остатки кораблекрушения.