В один из таких вечеров Антонио разбудил меня, тряся за плечо. Я думал, что нахожусь дома, но на самом деле сидел на стуле и оглядывал пустой зал «Дос Эрманос».
— Тебе надо быть осторожнее, — сказал он. — Перед тем как заснуть, ты целый час сидел и говорил: «Миранда, Миранда, Миранда». Ты говорил, что любишь ее так сильно, что боишься потерять и что она никогда не поймет, насколько важна для тебя. Ты повторил это не меньше ста раз. Почему бы тебе тогда не пойти к ней домой?
— Уфф, — произнес я.
— Мы начали немного уставать, честно говоря. Но сейчас мы закрылись. Иди домой.
Я пошел домой и отрубился на нашем диване. Миранда разбудила меня поцелуем, подала чашку кофе, посмотрела в глаза и сказала:
— Знаешь что? Только не пойми меня неправильно, но мне не нравится жить здесь. И то, как мы живем. Я не счастлива. Нам надо переехать в другое место.
16
Сахар и соль
Мне приснился нехороший сон про Миранду. Снилось, что я должен был забрать ее из какого-то бара, но не из «Дос Эрманос» (хотя все-таки похожего), где она встречалась с однокурсниками. Я шел пешком и поэтому успевал только к закрытию. Посетители выходили из заведения, и несколько человек остановились на улице. Они разговаривали и смеялись. Среди них я заметил Миранду. Она стояла под уличным фонарем и была единственной, кого я видел отчетливо. Остальные были просто темными фигурами. Ее друзей я не разглядел. На ней был свитер с длинными рукавами, которого я у нее раньше не видел, бежевый с бордовыми поперечными полосками. Подойдя ближе, я заметил, что она сильно пьяна. Взгляд ее был затуманен, и она едва стояла на своих высоких каблуках. Я увидел кое-что еще: одна из темных фигур, высокий мужчина, стоял позади нее, а рука его покоилась на ее правой груди под свитером. Я приблизился, и он убрал руку, коротко и резко хохотнув. Не помню, чтобы у него было лицо.
«Миранда, не пора ли нам домой?» — спросил я пересохшими губами.
Нечеткий мужчина позади нее сказал что-то о вечеринке где-то неподалеку.
«Только не порти все, Рауль, — сказала Миранда тяжелым тихим голосом. — Почему ты всегда все портишь?»
В этот миг я проснулся. Миранда лежала рядом со мной на простыне.
— Мне приснился сон, — прошептал я ей.
— Мне тоже, дружок, — сказала она и провалилась обратно в свои сновидения прежде, чем я успел ей что-то ответить. Я лежал и размышлял о том, напоминало ли что-нибудь в ее сне мой. Я ждал, что она бессознательно скажет что-нибудь, способное внести ясность в этот вопрос. А потом я задумался над тем, почему ее сосок затвердел и стал таким горячим.
Не могу с уверенностью сказать, когда меня впервые настиг приступ ревности. Может быть, уже в автобусе по дороге в Тринидад, когда Миранда, по моему мнению, слишком долго не отвергала приставания военного? Или это случилось еще до того, как мы стали любовниками, в самом начале, когда Хуана рассказывала о своей сестре? Ревность сродни влюбленности: возможно, это антивлюбленность, момент, когда ты чувствуешь, что не только твое счастье, но и несчастье может находиться в чужих руках.
Я был не в состоянии обсуждать это с Мирандой. Только с Эрнаном. Во вторник вечером я отправился поговорить с ним и увидел перед собой необычайно трезвомыслящего и беспристрастного Пророка.
— Речь идет о власти, — сказал автор «Террористического баланса сердец». Что еще он мог сказать? — Ошибка, которую совершают люди, — продолжал Эрнан, — состоит в том, что они думают, будто власть в данной ситуации — то же самое, что власть экономическая или социальная. Но это власть более основополагающая. Экономическая и социальная власть может использоваться как вакцина или противоядие от ревности, но она обусловлена не только ревностью. Ревность возникает оттого, что у одной из сторон имеется рычаг власти, которого лишена вторая: «Я могу забрать у тебя свою любовь!» Мужчины и женщины равны в такой ситуации. Наверно, нечто подобное происходит между вами — ты чувствуешь, что Миранда может забрать свою любовь, а ты нет?
— Может быть, — сказал я. — Она умеет дать мне понять, что живет со мной из милости. Не хочу сказать, что она делает это намеренно, но так происходит.
— Хорошо. И одновременно у тебя нет других рычагов власти. Ты не можешь наказать ее экономически или изгнать из общества. Двадцать лет назад у тебя были бы такие возможности. Но двадцать лет назад ты бы ни за что не женился на Миранде. Она — дочь врача. Она связала бы свою жизнь с мужчиной, способным обеспечить ей экономическую безопасность.