— Мое имя?
— Да, не только твое, а вместе с Пабло. «Такие молодые и чертовски одаренные ребята…» — сказали они. Бесстыдная прокурорская лесть, и что мне за это будет?
— Они были не из Госбезопасности?
— А есть разница? Я не знаю — конкретно тот парень мог быть оттуда. Думаешь, они отчитываются о том, какие органы представляют? Я раньше не видел его. Он пытался сказать, что на мне лежит ответственность, потому что люди вроде тебя и Пабло считают меня своим лидером. Чушь, конечно. Но, как я уже говорил, меня это беспокоит. — Кико понизил голос: — Не думай, что я боюсь. Искусство свободно и свободным останется. В противном случае они могут с тем же успехом лишить меня жизни. Но вот что мне стало интересно: нет ли среди нас крысы? Может быть, стоит повнимательнее приглядеться к людям.
У меня округлились глаза. Конечно, его мысль не была абсурдной. Но до этого момента все казалось таким невинным. Наш с Энрике манифест, внезапно подумал я, это была рискованная штука, но кроме нас двоих о ней никто не знал.
— Но у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет? — спросил я.
— Ты на самом деле хочешь знать? У меня было крошечное подозрение, что это ты, — признался Энрике.
— Почему? — прошептал я.
— Потому что ты слушаешь больше, чем говоришь, — сказал Кико спокойно. — Для нас это нехарактерно, как ты знаешь. А потом я подумал о тебе и Миранде, обо всем этом и о том, как у тебя много раз по пьяни сносило крышу. Агент Госбезопасности так не смог бы. Он никогда не осмелился бы обсуждать личную драму на задании. Или же… да, хе-хе!.. или же ты такой талантливый, что, можно сказать, заслужил все то, что успел нарыть. Так что тебя я больше не подозреваю.
— Хорошо. Ты можешь положиться на меня.
Я еще не рассказывал Кико о своем отце и «Бригаде 2506». И не потому что это было гарантией моей «лояльности». Меня немного мучило сознание того, что даже я считал гравитационное поле вокруг Энрике таким сильным, что чувствовал себя обязанным быть «лояльным». Он был мнимым диктатором, это правда.
Но я тут же вычислил иуду в нашей компании. Искусно страдающий Луис Риберо. Вот артист! А как было бы хорошо, если бы именно я вывел его на чистую воду! С той поры я стал осторожнее в присутствии Луиса. Я стал слушать еще лучше. Подлая змея.
Миранду начало тошнить в раковину. Нам надо было думать о другом.
Неясно, была ли здесь какая-нибудь связь — я до сих пор считаю, что это невероятно, — но тексты, предназначенные для моего второго поэтического сборника, стали возвращаться с красными пометками. В первую очередь это касалось стихотворения «Сахар делают из крови». Пометка Хуана Эстебана Карлоса разъясняла, что произведение может быть «проблематичным с политической точки зрения».
Он раскритиковал мое любимое стихотворение. Я поехал поговорить с ним.
— Рауль, я не сомневаюсь, что это стихотворение с точки зрения языка и формы очень хорошо, — сказал он. — Возможно, лучшее из написанных тобой.
Мы сидели в его кабинете в храме поэтической бюрократии, в старом доме в районе Сентро-Гавана. Пожилой секретарь Карлоса подал нам кофе, за который его надо было бы убить, потому что он не содержал даже намека на жареные зерна.
— Да? Но проблема в другом?
— Нет. Я несу ответственность перед членами комитета. А они скажут, что, несмотря на то что сахар производится именно так, как ты живо описываешь — я не сомневаюсь, что ты знаешь, о чем пишешь, — будет политически некорректным не провести четкую и ясную черту между процессом производства сахара до el triunfo и после… а ты, к сожалению, этого не делаешь. Сбор сахарного тростника, как ты знаешь, является главным инструментом построения социализма.
— Разумеется. Именно это я и критикую.
— Но так нельзя. Ты не можешь называть рубщиков сахара «нашими четырехпалыми рабами».
— Пятый палец отрублен мачете.
— Да, но они не рабы!
— Нет, не в буквальном смысле, конечно. Я могу переписать это, Хуан. Конечно, я могу переписать.
— Я думаю, что лучше всего тебе оставить сахар в покое. Ты, вероятно, еще слишком молод и не помнишь урожая в десять миллионов тонн…
— О чем это ты? Как ты думаешь, сколько мне лет?
— Вероятно, ты слишком молод, чтобы помнить горькие чувства, оставшиеся после того урожая. Это тонкие вещи, Рауль. Возможно, ты сможешь написать о них, когда станешь взрослее.