Позже оказалось, что точно так же он пил перед каждой операцией, чтобы заглушить свою фобию, боязнь вида крови, нарушение психики довольно частое и безобидное, но совершенно несовместимое с профессией хирурга. Впрочем, фобия возникла не сразу. Сначала, в институте, была брезгливость, чуть более сильная, чем у других студентов. А преподаватели упорно повторяли, что врач не может быть брезгливым, лучше сразу выбрать другую профессию. Олег хотел, чтобы его ставили в пример, хвалили и повторяли: вот прирожденный доктор! Сначала боялся выдать себя, потом стал бояться собственного страха, в итоге у него развилась настоящая фобия, которую успешно заглушало спиртное.
Выпив, он чистил зубы, сосал «холодок», к тому же маска заглушала запах перегара изо рта. Олегу удавалось обманывать коллег и самого себя. Но обмануть организм человека, который лежал перед ним на столе, он не мог.
О том, что Олег пьет перед операциями, так никто, кроме Юли, и не узнал. Но настал момент, когда количество его ошибок перешло в качество и стало ясно, что он плохой хирург. Ему перестали доверять сначала коллеги, потом больные. Он тут же воспользовался классическим и глупейшим механизмом психологической защиты – теорией заговора. Он говорил, что коллеги завидуют ему и настраивают против него больных.
В восемьдесят шестом году, когда родилась Шура, ему предложили уволиться из больницы по собственному желанию. Олег принялся скандалить, качать права, писать жалобы в министерство, и его уволили в связи с сокращением штатов. Он устроился в районную поликлинику и завяз в тухлых интригах обиженного женского коллектива.
И тут, конечно, потребовался новый механизм защиты, такой же классический и такой же глупый – поиск виноватого. Он не утруждал себя долгой охотой на исполнителя этой ответственной роли и выбрал Юлю.
Она была виновата в том, что он не сумел реализоваться как хирург, поскольку не создала ему достойных бытовых условий и надежного тыла. Вместо того чтобы заботиться о муже, она занималась исключительно собой, любимой, своей карьерой и пропадала в институте с утра до ночи. Далее она оскорбила его до глубины души, когда в самый тяжелый момент его жизни родила ему не сына, которого он так ждал, а девочку, то есть ребенка второго сорта.
Вероятно, тогда и надо было уйти, не оглядываясь, однако Юля была приучена своими мудрыми родителями не относиться серьезно к словам, особенно к тем, которые выкрикиваются сгоряча. «Ну он же не идиот, – думала она, – просто ему сейчас очень плохо. Это пройдет».
И действительно прошло. Юля сидела с Шурой дома год, занималась ребенком и домашним хозяйством, варила для мужа борщи и рассольники и только поздними вечерами могла читать свою медицинскую литературу, чтобы не забыть профессию напрочь. Читать она могла, между прочим, иногда до утра, потому что Олег довольно часто стал возвращаться из своей районной поликлиники на рассвете, розовый, разморенный, как после бани, и пахнущий чужими духами.
Юля целовала его и аккуратно снимала с лацкана пиджака золотистый или пепельный волосок. Олег победно улыбался, снисходительно трепал ее по щеке, с аппетитом съедал тарелку борща или рассольника, даже в шесть утра. Потом она замачивала в тазике его рубашку и сыпала стиральный порошок на розово-бежевые пятна от чужого макияжа. И все у них было замечательно.
Но год прошел, Юля с помощью родителей и старшей сестры стала оплачивать няню для Шуры и вернулась в ординатуру. Сначала Олег не возражал и как будто даже радовался за нее, однако домой возвращался все раньше и мрачнел с каждым днем.
Юля решила специализироваться на пластической хирургии и оказалась права. Ее мозги, глаза и руки были как будто специально созданы для этой профессии. Сначала она ассистировала своему руководителю Петру Аркадьевичу Мамонову, потом стала сама оперировать.
Когда Мамонов взял ее с собой в одну из первых в России коммерческих клиник эстетической хирургии и ее зарплата раз в десять превысила месячный оклад мужа, Олег устроил ей тихий, но невероятно злобный скандал, заявив, что она ради карьеры спит с пожилым толстым профессором. Никаких иных объяснений ее успехам он не допускал, ибо он не идиот, он отлично знает жизнь. Просто так ничего не бывает, за все надо платить, моя дорогая. Самое скверное, что разговор этот стал повторяться почти ежедневно, в разных вариантах, с разными интонациями и почти всегда при маленькой Шуре.
Однажды Юля спросила:
– Скажи, почему, когда я сидела дома и полностью от тебя зависела, ты мне так весело изменял, и почему теперь, когда я работаю и у меня все хорошо, ты вечерами упрямо сидишь дома и не заведешь себе подружку-утешительницу?