– Передайте ему поклон от меня. Вот ваш ключ, мадемуазель.
– Спасибо. Спокойной ночи.
Она бросила ключ в сумочку, не стала вызывать лифт и направилась к тому выходу, который вел к пляжу.
– Мадемуазель Ирэн, – окликнул ее портье, – если вы хотите искупаться перед сном, то лучше сделать это в бассейне. Море неспокойное, а у спасателей кончился рабочий день.
– В бассейне в воду добавляют хлор, он сушит кожу. Я люблю волны, – объяснила она, тряхнув длинными пепельными волосами.
Оказавшись на пустынном пляже, она скинула босоножки, оставила их на песке у лежака, босиком ступила на прохладные камни длинного пирса, медленно добрела до края, села, спустив ноги.
Гигантская алая луна висела у горизонта, окруженная огненными клочьями мелких перистых облаков. По лиловой воде к пирсу шла кровавая лунная дорожка. Волны с мягким шипением щекотали ее ступни. Ветер трепал длинные волосы, такие светлые и блестящие, что в них вспыхивали алые лунные блики.
Девушка достала из сумки мобильный телефон, набрала номер с международным кодом и, перекрикивая шум моря, звонко пропела в трубку:
– Привет, Юраша! Это я! Мне кажется, он остался здесь.
– Кажется, или точно? – спросил ее тяжелый хриплый бас.
– Я почти уверена. Пусть проверят, прилетел ли он в Москву. Могу спорить, что нет.
– Хорошо. На что мы спорим?
– На десять щелбанов по лбу.
– Это нечестно, – бас ласково рассмеялся, – мы всегда спорили на щелбаны, ты била меня всерьез, а я тебя понарошку. Ладно, рассказывай, как все прошло?
– Как всегда, на пятерочку.
– Что наш пациент?
– Пациент в агонии. Думаю, он уже скоро созреет. Он кинулся на меня в аэропорту с воплями. Я позвала полицию. В общем, всем было весело. Правда, сейчас мне кажется, что мы с тобой немного перебарщиваем. Если он свихнется, его чистосердечное признание никто не станет слушать. А если повесится, тем более.
– Записку успела подложить?
– А как же! Скандальчик мне только упростил задачу. Но все-таки он никуда не улетел.
– Ты узнавала, он зарегистрировался на рейс?
– Нет. Я решила, что после нашего бурного общения в присутствии двух офицеров полиции этого делать не стоит.
– Ну, в общем, правильно. Ты на пляже?
– Да, а что?
– Купаться собралась?
– Естественно!
– Не вздумай, Ирка. Я тебе не разрешаю. Слишком сильные волны. Я слышу. И вообще, отправляйся в номер, ложись спать. У тебя был тяжелый день.
– А вот хрен тебе, Юраша, – засмеялась она и показала язык огненной луне, – сначала я поплаваю, а потом уж пойду спать. Все, целую, обнимаю, спокойной ночи.
– Позвони мне из номера перед сном! – прогудел бас. – Я буду волноваться!
Она не ответила, отключила телефон, убрала его в сумку, встала, скинула льняное белое платье, трусики, заколола длинные шелковистые волосы, нагишом бросилась с пирса в густые алые волны и поплыла широким красивым брассом.
Наталья Марковна вздремнула в самолете и проснулась, когда объявили посадку. Несколько минут она сосредоточенно вглядывалась в заострившийся профиль мужа. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт, синеватые веки сжаты некрепко, и в тонких щелках виднелись белки глаз. Она перестала дышать. Убеждая себя, что просто застегивает на нем ремни безопасности, и больше ничего, она склонилась над ним, прижала ухо к его груди и выдохнула, только когда услышала тяжелый неровный стук его сердца.
– Володенька, проснись, мы садимся, – прошептала она ему на ухо.
– Да, да Наташа, я уже не сплю, – он открыл глаза, – попроси водички.
– Что, ты хочешь принять лекарство? Так скоро?
– Нет, не волнуйся. Просто попить.
Стюардесса, подавая воду, задержала любопытный напряженный взгляд на лице генерала и с профессиональной участливой улыбкой спросила:
– Вам нехорошо?
– Почему вы так решили? – зло рявкнула Наталья Марковна. – С ним все нормально!
– Наташа, – прошептал генерал и погладил ее по руке, – спокойней, спокойней.
Она понимала, что нельзя так болезненно реагировать на те особенные взгляды, которые теперь постоянно преследуют ее мужа. Но ничего не могла с собой поделать. Она злилась на людей за то, что они так смотрели на Володю. На лице его все отчетливее проступала печать болезни. А если быть до конца честной, то печать смерти. Люди чувствовали это и смотрели, словно пытались прочитать в его воспаленных глазах, в складках смертельно бледной кожи жуткую, но жгуче интересную тайну.
В их взглядах было много всего – любопытство, недоумение, страх, брезгливость. Иногда, очень редко, – жалость. В обычном суетном потоке жизни лицо ее мужа напоминало им о том, о чем они помнить не желали и в общем правильно делали.