Залезаю в душ – наконец. Стою под горячей водой ровно столько, чтобы успеть выкурить ментальную сигарету, не выкуривая её. Выхожу, обматываюсь полотенцем. Возвращаюсь на кухню, открываю холодильник, голод приходит резко, как будто кто-то щёлкнул внутри тумблером. Достаю контейнер с оливье, беру вилку прямо из сушилки и ем стоя, прислонившись к холодильнику. Через минуту вспоминаю, что в морозилке лежали пельмени. Высыпаю горсть в кастрюлю, ставлю на огонь, возвращаюсь к телефону.
Снова беру в руки. Открываю свой настоящий аккаунт и пишу комментарий. Выверенный. Без мата, без истерики, без капслока. Спокойный. С лёгкой иронией. С тем оттенком интеллигентного презрения, который работает безотказно, потому что любой узнаёт в этом тоне голос учителя, отчитывающего двоечника при всём классе. Двоечник ненавидит, отличники ликуют, троечники в восторге, потому что наконец-то прилетело не им.
Нажимаю "отправить".
Всё. Этому пользователю – конец.
Через десять минут мой комментарий улетает в топ. Лайки идут волной – пятьсот, тысяча, три тысячи, и счётчик продолжает крутиться так, что кажется, будто экран сейчас задымится. Под комментарием – овация. "Павел, как всегда, по делу". "Браво". "Вот за это и подписан". "Спасибо, что есть ещё голоса разума". "Павел, ваш текст – гвоздь в крышку". Скриншот моей реплики уже гуляет по чатам отдельной валютой: без контекста, без исходного поста, просто как самостоятельное высказывание, которое можно переслать жене, маме, начальнику, и каждый поймёт по-своему, и каждый будет благодарен. Кто-то уже написал его работодателю – нашли по геолокации, по подписям под фотографиями, по тегам корпоратива пятилетней давности. Кто-то скинул ссылку на пост его матери. Я представляю, как женщина открывает мессенджер, надевает очки и читает то, что её мальчик думает о женщинах вообще и о ней, по логике, в частности.
Пельмени всплыли. Сливаю воду, вываливаю на тарелку, кидаю кусок сливочного масла, ложку сметаны, перец. Ем стоя у плиты, прямо из тарелки, не садясь, – садиться сейчас нельзя, садиться значит остановиться, а я поймал тот самый ритм, в котором всё внутри играет в едином такте: пельмени, виски, экран, лента. Кусаю, глотаю, обновляю. Кусаю, глотаю, обновляю.
Задушить человека сегодня – это гуманнейшее из искусств. Никакой удавки. Никакого подвала. Никакого подельника, который через два месяца сдаст вас следователю в обмен на условный срок и пачку сигарет. Достаточно телефона, вайфая и шести строк связного русского текста. Желательно, с запятыми на местах, потому что неграмотного линчевателя в приличном обществе не уважают. Линчевать нынче положено по правилам Розенталя.
Раньше, чтобы стереть человека, нужно было, простите, поработать. Выйти из дома. Дойти до гаражей. Посмотреть в глаза. Ответить за базар. Получить по лицу или дать самому. Был ритуал, была физика, была, страшное слов, ответственность. За свои слова отвечали зубами, иногда рёбрами, иногда почкой, иногда лет восемью общего режима. Слово стоило крови, и поэтому слово что-то весило. Произнести его было дорого. Брать обратно ещё дороже.
Сейчас слово не стоит ничего. Сейчас слово вообще валюта развивающейся страны: печатается в неограниченных объёмах и обесценивается в момент выпуска. Сейчас человека просто стирают, и стирают красиво, в прямом эфире, при полном зале. Утром он менеджер среднего звена. У него ипотека на двадцать лет, девушка Настя, мама в Бутово и кот Барсик. К обеду под его фотографией – четыре тысячи комментариев, и каждый второй уже самостоятельно, по личной инициативе, без напоминаний написал его работодателю. К пяти вечера его приглашают "поговорить" и разговор этот короткий, потому что компания, видите ли, "не может позволить себе репутационные риски". Под репутационными рисками компания понимает меня. Сотни тысяч подписчиков, галочка, ироничный тон. Меня компания боится. Его увольняет.
К восьми вечера Настя смотрит в телефон чуть дольше обычного и говорит, что ей "нужно подумать". Думать она будет до субботы. В субботу заберёт зубную щётку и зарядку. К десяти позвонит мама и не скажет ничего, потому что у мамы давление, мама в церкви, маме перед соседками стыдно, и сын у мамы теперь, оказывается, мизогин и враг женщины. Бойкот объявлен молча, что больнее, чем вслух. Останется кот Барсик. Коту, к чести его, всё равно. Кот единственный в этой истории, кто сохранит лицо.