---------------------------------------------------------------
История третья.
(Часть из историй про героиню есть в главе "Золотая звезда", про устройство города, о котором идет речь, можно прочитать в "Ради раба" АльбиреоМКГ)
Сцена клуба была умело освещена, чтобы внимание было сосредоточенно только на рабе, который получал удовольствие от правильно поданного унижения. Переходя от избиения, к вырезанию по коже, удушению, глубоким и полосующим ранам кудесник точно знал, как и что должно выглядеть для зрителя не теряя при этом внимания и удовольствия раба.
Множество глаз жадно следили за действиями кудесника и видели они удовольствие, чувствовали накапливаемое возбуждение, даже те, кто называл себя господами, хотели бы занять место раба на сцене среднесортного клуба, чтобы почувствовать то удовольствие, что дарил кудесник, узнавая желаемое в издаваемых стонах подвешенного за руки раба.
Но пристальнее всего за действиями кудесника следили драгоценного темно-зеленого изумруда цвета глаза. Внимание было сосредоточенно на том, как кудесник творил, на что он реагировал, на раба или на зал. Был ли он аккуратен или эффект был важнее. Глаза очень внимательно следили за руками кудесника.
Это были профессиональные руки. Не руки жаждущие возбуждения и удовлетворения, не руки в отношениях, а спокойные, знающие свое дело руки, руки мастера. Руки человека умеющего себя контролировать. Вот тут сильней нажать, тут точно ударить, здесь нежно погладить. В руках не было игры, игра для публики была в лице и теле. И все вместе рождало возбуждающий театр.
Охи и вздохи заменили кудеснику аплодисменты. И под неровное дыхание, даже пыхтения, под довольно часто раздаваемые шлепки обнаженного тела об обнаженное тело. Обладательница драгоценных глаз спустилась к сцене. Вся в белом с мягко развивающейся от движения накидкой в виде плаща она была подобна белому лебедю, спустившемуся к охотнику. Ангелом и демоном никто бы не назвал встретившуюся взглядами парочку, того кто дарит наслаждение и той, кто хочет от наслаждения избавиться.
***
Научиться смотреть на наслаждение других и оставаться спокойной, не смущаться, не отвлекаться, не тащить увиденное на себя, не начать часто дышать, не передергивать плечами и вздрагивать, чтобы сбросить возбуждение – это было легко. Когда ты год за годом и день за днем наблюдаешь, как не сдерживаются люди в проявлении своей любви и своих желаний, ты привыкаешь смотреть на происходящее и не отсутствовать в этот момент при этом, не втягивая себя в отношения других. Это чужой секс, ты смотришь на него как на картину. Пока твоя голова чиста, твое тело остается спокойным.
Но когда ты отвлекаешься, когда хоть на секунду представляешь себя на месте другого, кричащего от счастья и упоения, то спасает только выдержка из спортивного прошлого, когда тренер в каждого вбивал – терпи, пока не скроешься в раздевалке, чтобы зритель тебя не видел – терпи, а уж там, реви, стони, корчься от боли, а пока ты творишь перед зрителем, ты улыбаешься, держишь голову - прямо, осанку – ровно, и ты существо, у которого ничего никогда не болит и нервы - стальные канаты. Сейчас ее «раздевалка» - это ванная в ее квартире. Там она позволяет себе боль от противного вожделения, которое она не в состояние самостоятельно удовлетворить.
Ее успокаивают – это от стресса. Все от стресса. Синяки от любых прикосновений – от стресса. Боль от любого соприкосновения с кем угодно – от стресса. Неудовлетворения себя любым способом – от стресса. Вопрос только один, откуда у нее столько стресса, чтобы все это испытывать и как-то при этом умудряться возбуждаться, что за избирательный стресс? Что за стресс у богатой женщины-рабыни, которой не грозит голодная смерть, которая всех очаровывает, которая может взять от жизни что угодно, кроме не натертой наждачкой кожи, не ощущения сломанных костей, если ей просто пожимают руку, не избавления от желания тела, скручивающее ее до боли, если не залезть в ванну полную льда и не заставить себя сражаться за жизнь?