Неужели нет иного способа избавляться от навязчивого желания тела быть сексуально удовлетворенным, как только заставить себя выживать или ото льда, или от человеческого прикосновения?
Глупо быть прекрасной во всем, кроме самой жизни.
***
Женщине преградили дорогу.
- Пусть поднимется, такими гостями нужно дорожить, - вмешался кудесник, протянув руку лебедю в женском обличье, чтобы помочь подняться на сцену.
- Сколько вы берете? – бархат глубокого голоса сирены прошелся музыкой по слуху присутствующих.
У кудесника раздулись ноздри, не часто его посещало возбуждение, не часто ему приходилось успокаивать собственное тело, сейчас же это стало необходимостью. Ее голос, ее запах, ее движения, его фантазия от простого вопроса красивой женщины подарили ему новое в сексуальном напряжении.
Цена была сказана и цена была уплачена вынутыми из ушей камнями чистой воды.
- Вы не будете меня бить. Вы не будете меня резать. На мне не должно быть ран.
Да, она была женщиной и рабыней, но она была заказчиком уплатившим услугу и она ставила условия. Как бы ни хотел кудесник смять холодную красоту, напитать собой и возродить подвластной себе, он не мог и даже не из-за ее условий, а из-за того, что она принадлежала своему хозяину и он не сказал: «Бери и твори. Сегодня она твоя».
Женщина скинула накидку, и услужливый мальчик из персонала клуба тут же подхватил ее, принимая из ее рук. Обнаженные, загорелые в молочный шоколад плечи женщины осветил обжигающий прожектор, пытаясь подобно солнцу зацеловать ставшее доступным для него сексуальное тело, даже если из доступного были плечи и длинные ноги, а все остальное было спрятано под коротким, сжимающим фигуру ревнивым любовником, белым платьем. Стала еще более заметная длинная шея женщины лишенная личного хозяйского ошейника, непривычно, порождает вредные иллюзии. И только лишь тонкая золотая цепочка, касающаяся груди женщины и спускающаяся к талии, поблескивала от освещения знаком раба под охраной Города, чтобы иллюзии не воплощались.
Тонкие, длинные пальцы коснулись все еще висевших над сценой понурым знаменем страсти наручников. Коснулись вскользь, без особого интереса, качнув их метрономом отсчитывающим ритм назревающего наслаждения.
- Вы предпочитаете наручники?
- Нет. Я вполне себя контролирую. Обойдемся без искусственного удерживания.
Кто-то за сценой поднял наручники выше, и они пропали из луча прожектора, оставив освещенными на сцене лишь женщину и мужчину.
Приготовления были совершены. Шею охватила белая шелковая лента. Это было нужно для начала представления . Дать всем насладиться видом, добавить драматичности. А потом, когда губы приоткроются, чтобы сделать глубокий вздох, которого не будет, сжать уже ладонью, надавить на гортань, заставить захрипеть, налиться красивое лицо кровью. Но губы не приоткрылись, и не сразу понял свою ошибку кудесник. Слишком это было давно, чтобы сейчас помнить, почему зеленоглазую красавицу называли сиреной. Контролировать дыхание было ее профессиональной работой. Удостоенной даже золотой медали. И кудесник исправился.
И вот губы приоткрылись. Соблазнительные, манящие, изначальной своей формой требующие поцелуй. Его рука поднялась, чтобы ударить по ним, чтобы сорвался и стон, и крик. Но глубинный с приобретенной хрипотцой от сжатого лентой горла голос остановил его.
- Не бить.
Ноздри кудесника снова раздулись, стало видно, как он сдержал взметнувшийся в нем гнев, невероятно сложно было ему заставить себя остановиться, отказать себе в удовольствии насладиться живой красотой. Многие сотни мужских голосов перед экранами общественного бесплатного канала следящего за красивым в городе, транслирующими сцену, взвыли:
- Ударь ее!
Но он не мог, не потому что не слышал их или передумал, а потому что у него была сделка и это он сам виноват, что согласился на нее. Почему-то решил, что это будет просто. Но просто не было, его уносило от холодной красавицы и он уже не наслаждался, он уже страдал от ее недоступности. Вот она, в его руках, вот ее дыхание сбилось от его действий и вот она же, также далека от него и недосягаема, как и несколько минут назад, пока не оказалась на сцене перед ним.
Титанические усилия, чтобы отбросить себя прочь, чтобы заставить женщину крепко от родившегося желания и жажды удовлетворения сжать ноги, чтобы ее пальцы впились в ножки стула, на котором она сидела в свете прожектора под кучей горящих глаз посетителей клуба, чтобы услышать облегченный вздох отпускающий напряжение тела. И он первый из всех увидел эту красоту выпущенного на волю наслаждения.