-------------------------------------------------------------
История вторая.
Когда он хотел ее наказать, то он наказывал ее молчанием. Не таким, который совсем не говорить, нет, а таким, который не отвечать. Вроде и слушал, только безразличием окатывал. И она тут же затихала, сжималась, становилась послушной. Думала вначале, что смешное наказание, не побил, не выгнал, в постеле не снасильничал. Что же тут может быть такого страшного. А потом поняла, что это страшнее синяка, который пройдет. Там он ее видел, в нее смотрел, а тут как прозрачное стекло она. Даже не как множество. Множество он замечал внимательным взглядом обводил, а тут мазнет взглядом и дальше пойдет. Не полное игнорирование нет, полностью игнорировать, надо как-то человека в расчет брать, а именно что видел, слышал, на что-то отвечал, просто не учитывал, не уделял внимание. И она каялась, во всем каялась, все что в силах исправить сразу - исправляла, что требовало времени, исправляла в течение времени и все ему про это рассказывала. Потому что уже знала как это, когда ты место пустое рядом с тем, к кому ластиться хочешь. Чье внимание так дорого, чьи мысли важны.
Но в этот раз что-то пошло не так. Разошлись в важном вопросе. Сильно разошлись. И она не могла это исправить, потому что до сих пор была не согласна. Сказать, что подумала и решила, что он прав, она может, только он увидит, что все это неправда. Он неправду хорошо видит. И вот уже долго, очень долго, она наказана. Молчанием, равнодушием. Вроде и рядом, а как за семью вселенными. И он больше к ней не приходит. С лаской и гордостью смотрит на другую. Переливчато-золотую, красивую, все понимающую, со всем согласную, ту что ковром перед ним стелется, не из раболепия, из-за любви. Ее даже возненавидеть нельзя. Хотя нет, можно, только бессмысленно.
Они сидели за столом. Большим, овальным, он во главе, рядом с ним переливчато-золотая по левую руку, она по правую и дальше друзья-советники, те что каждый день на сбор приходят в каких бы землях не находились и его приказы до жителей не доносили. Первое время после наказания она какие-то свои мысли и замечания вставляла. Но сейчас уже сидела молча, даже о чем шла речь не слышала, она уже даже не думала. У нее и период злости, и период смирения прошли, она добралась до какой-то пустоты. Внутри и снаружи.
- Воду будешь? - через пустоту долетел до нее его голос. Она подняла на него глаза, слова в нее влетели, но смыла их она осознать не смогла. - Воду будешь?
Повторил мужчина и пододвинул к ней хрустальный бокал с водой. Задержал взгляд проверяя дошли ли слова, и похоже удовлетворившись увиденным, что слова до сознания дошли, снова повернулся к шумно беседовавшим мужчинам, погладив обнаженную спину сидевшей слева. Он любил прикасаться к ее шелковой коже, поэтому, даже если за стол переливчато-золотая садилась в одежде, то пока шел разговор, она уже оказывалась раздетой. Вот и сейчас ее платье уже наполовину спустилось с тела, держалось рукавами за руки, пройдет немного времени и он от рукавов ее освободит, но спина и грудь уже открывались любому взору. И было там на что посмотреть, идеально, аккуратно, вроде и по-девичьи, но при этом, все маленькое, почти мальчишеское и это многим нравилось. Переливчато-золотая вообще нравилась многим, была для каждого идеальной. И оказавшаяся опять в пустоте, знала, что порой эти совещания заканчиваются тем, что переливчато-золотую трахают все, пока он сидит и смотрит на то, как она, такая идеальная, золотом вспыхивающая, получает удовольствие от его взгляда под другими, а потом сам берет ее. Жестко, открыто, не страшась, не уберегая, берет так как любит он, и она ему вся и отдается.