Чуть дрогнули брови пытаясь нахмурится и снова разгладились, пустота поглотила начавшееся раздражение от отрывочных дум о том, что с ней же такого никогда не было и на такое проявление любви она не оставалась, кроме одного раза, когда все и увидела, уходила куда-нибудь так далеко, чтобы ничего не слышать. Она как переливчато-золотая не возбуждала и тело ее не было идеальным так, чтобы всем нравится. И кожа ее не была такой, чтобы желать ее наглаживать. Даже, когда он занимался любовью (да любовью ли?) с ней, он не гладил ее, он в конце мог ее всю обнять, поцеловать в висок и уйти. Мог в минуты близости душевной, сжать ее пальцы, чуть погладить и отпустить их на волю, снова по шелковой коже переливчато-золотую до крови поглаживая. Поэтому часто на переливчато-золотой одежды не было. Могли быть камни, которые не прикрывали, а призывно обрисовывали хорошенькую фигурку, особенно когда она перед его взором танцевала. И не только потому что ее кожа не вызывала желания прикасаться, она скрывалась под одеждой и не только потому что, не всем ее тело нравилось, она не оставалась на эти проявления любви и в них же не участвовала. А потому что они ее страшили. Она пугалась этого потока власти, такого не прикрытого, жадного. Поэтому он с ней и был ровно таким, как она себе в голове представляла. Нежным с немножко властностью, от которой не страшно. И понимала, что ему этого мало и что сдерживаться приходится, поэтому никогда и не возражала, и не ревновала, что есть другая, что полностью удовлетворяет, что понимает, что всегда вовремя рядом оказывается и с ней он может расслабиться.
Хотела бы она быть такой? Возможно, только уж очень чётко понимала, что никогда не будет. Что для этого надо было другой и родиться. Не воспитываться, а именно родиться, воплотиться в эту жизнь другой. Не то ее беспокоило, что она не такая как переливчато-золотая, он знал, что она не такая, и не требовал соответствовать называя своей. Ее беспокоило, что слишком разное у них понимание мира, что они часто не сходятся в этом и она все реже ходит не под мазнувшим по ней взглядом. Все чаще она наказана молчанием и неожиданно так долго это наказание не снимается, потому что вдруг оказалось, что она что-то в себе поменять не может. А он как было первые пару раз продавливать это не собирается. И мысли ее уже не первый день текли в направлении - а правильно ли, что она тут находится. Правильно ли что с этими людьми за одним столом сидит. Ведь если подумать, грянет бунт какой-нибудь или еще что-то такое, так ведь она в рядах предателей оказаться может, потому что будет думать, что в вопросе, где они с ним не сошлись бунтующие правы. Вроде в голове пустота, а мысль, что ей тут не место хорошо сформировалась. Она пока только не придумала куда ей идти. Встать и пойти куда глаза глядят она может хоть сейчас, да что толку. На ней его печать гореть будет по всему этому миру. Приятно думать, что найдет, силой вернет и физически накажет. А если нет. Да что если, так и будет, не придет и не вернет, только метка гореть будет, благодаря ей вообще сами жители вернуть могут.
Уходить стоило далеко, туда где пусто, как в душе и в голове у нее. Чтобы не натыкаться на безразличие это. Чтобы думать не о том, что он не смотрит, а почему. И хорошо бы метку снял. Тогда ведь никто не вернет раньше срока. Снимет ли? Легкая усмешка коснулась губ. Ах, как сладко думать, что не снимет, ах, как сладко думать, что взбесится, гневом опалит, внимание проявит. Но не бывать такому. Снимет, конечно снимет, на правду, что у нее есть не может не снять. Она еще из своей пустоты не вернулась, когда поняла, что принято решение, что пора его озвучить и воплотить. Сейчас, а не еще днями и ночами думая, решая, что-то выбирая.
- Сними с меня метку.
Она сказала это прервав кого-то, глядя в никуда через стол, сказала, очнулась и в затихание голосов вслушалась. Посмотрела на него. Он чуть поморщился, сжал шелк кожи на спине переливчато-золотой, повернулся к говорившей вглядываясь в незатуманенный взгляд.
- Объяснишь?
- Не имеет смысла меня держать рядом. Я не принадлежу к твоему миру. Может частично, какими-то самыми яркими идеями, но взгляни, чуть шаг в сторону, чуть идея прикрытая и мы ее на свет вытаскиваем, как я с тобой сразу не согласна. Зачем тебе это? Зачем мне это? Я не принадлежу к твоим людям. Ты рядом со мной даже расслабиться не можешь. Доверять мне не можешь. И это правильно, я бы тоже не доверяла. Я хочу уйти. Чтобы прекратить это мучение. Чтобы найти действительно тех с кем мне по пути.
Так странно, говоришь и нет боли от расставания. Значит действительно, то не любовь была. Как он перепутал - непонятно. Она-то кинулась к нему, тут ни у кого вопросов не возникает, потому что как к такому не кинуться, тут же сама жизнь, сама власть, тут мир сам. А как произошло, что он ее своей меткой наградил, за свой стол близких посадил она не понимала. Он смотрел на нее, дольше, чем обычно во время наказания. Чуть дольше, и опять оказалось, что это просто взглядом мазнул.
- Отпускаю, - пальцами чуть дернул в жесте, словно муху отогнал, даже не глядя на нее.
Стало чуточку больно, совсем немного, но ведь знала же что так и будет, так что ухватила боль, подавила. Встала из-за стола и пока шла к выходу из зала привыкала к ощущению пустоты, теперь уже полностью ее охватившей, потому что метка давала объединение. Соединение с людьми дивной красоты не только лица, но и мысли. Объединения со всеми жителями, что приняли власть его. А теперь, одна. Действительно одна, потому что думает иначе, потому что чувствует иначе. Потому что не доросла и нечего тут землю своими ногами топтать, что для светлых создана, что его мысль будут поддерживать, нести, укреплять. Она слабое звено, бракованное.
Она думала об этом уже летя сквозь свет от далеких звезд, ей нужно было покинуть не только планету, всю его систему. Покинуть и найти что-то свое. Или же где живут такие же как она. И вот тогда, когда она вылетела за пределы его силы, его власти, его безопасности. Сердце сжалось. Боль накрыла от того, что нет его больше рядом. И вот ведь, граница так недалеко, можно кинуться обратно, крикнуть, что она так не может, что без него она не может, а мыслишки-то ее куда деть прикажете. И без него ли она не может или же без того, что он олицетворяет, что он несет? Его ли она любит? Да любит ли?!
И она еще быстрее понеслась прочь, чтобы не остановится, не повернуться, не бросится обратно, потому что это будет неправильно, для нее же будет неправильно. Потому что врать будет. Себе врать будет. Ему тоже, но себе... Как простить себе потом, что врала, что присосалась и жрала? Да и он уже обратно не пустит, потому что ее мысли жадные от него никуда не скроются. Зачем ему та, которая ему доверять не может? Та что его не любит, а только в его лучах погреться хочет.