Огня не было.
Всегдашние желтые тени, весело прыгавшие над входом, исчезли. Первый Охотник снял с плеча свой тяжелый топор и положил на землю, потом опустился на четвереньки, пополз.
Скалы молчали. Они чернели на черном небе, в котором струился, вспыхивая редкими искрами, Большой Дым от Костра Небесного Охотника. Разведчик почуял запах крови и еще — ноздри вздрогнули и расширились — знакомый, терпкий, его ни с каким не спутаешь… Пещерный медведь!
Значит, это он убил Поддерживающего Костер и захватил их жилище. Пещерный медведь — вечный враг пещерного человека.
Первый Охотник попятился и так, пятясь, дополз до своих.
Люди совещались недолго. Выгнать зверя или погибнуть. Они следили за жестами Старейшего. Он прожил уже так много, что на голове и груди у него побелели волосы. Редко кто доживал до белых волос. И хотя у Старейшего плохо сгибались ноги, а после быстрого бега он задыхался, его уважали и побаивались: он знал больше других.
Посовещавшись, люди широким полукольцом двинулись к скалам. Потом полукольцо разомкнулось, и две группы, обогнув пещеру, начали взбираться на скалу и собираться вверху над входом.
Дочь Старейшего, Высокая, сплела из прутьев грубое подобие корзины, в которую натолкали свежей травы. Расщепляющий Камни высек огонь и, обложив его корой, вложил в корзинку. Повалил дым.
Пока дымящийся ком спускали на ремне, Первый Охотник и Тяжелая Рука, схватив топоры, сбежали вниз и стали по обе стороны пещеры.
Жилище имело второй выход, узкую щель, законопаченную от сквозняка мхом. Старейший Рода вытолкнул палкой мох, образовалась тяга, и дым начало засасывать внутрь.
Раздалось угрожающее рычание. Пещерный медведь!.. Страшная сила, могучий поток мышц, взбухающий волнами, мохнатый, как чудовищная гусеница, когда, сокращаясь, она прогоняет судорогу-волну вдоль всего тела.
Пещерный медведь… Быстрый, как взгляд. Полная противоположность недвижным скалам, и в то же время почти такой же несокрушимый.
Охотник был наготове, и все же, когда полураскрытая пасть зверя показалась из дыма, Тяжелая Рука отшатнулся. Топор взлетел и опустился на широкий череп животного. Медведь рявкнул, кровь брызнула в лицо Охотнику. Отпрыгнуть он уже не успел — зверь смял его.
Первый Охотник недаром считался первым. Обхватив топорище у самого края, утолщенного, чтобы не выскользнуло при взмахе, он, не сгибая рук, отвел оружие назад и в сторону и, продолжая движение, занес его высоко над собой. Описав кривую, каменный топор со страшной силой опустился на спину зверя.
Медведь хотел обернуться, но только передернулся и вытянул лапы. Сверху в него полетели камни. С перебитым позвоночником зверь уже не был страшен.
Лицо Высокой потемнело, она стиснула зубы. Тяжелая Рука отмечал ее среди других женщин Рода, она могла бы стать матерью его детей.
Окровавленного зверя перевернули на спину. Тяжелая Рука лежал неподвижно. Старейший наклонился над телом, приложил ухо к груди. Махнул рукой. Двое охотников оттащили тело к лесу, бросили на него несколько камней — смутное чувство страха заставило их торопиться, — и вернулись к своим.
Женщины раздували огонь. Еще дымящуюся шкуру сдирали острыми кремневыми ножами. Над костром затрещало, пригорая, медвежье мясо.
Люди Рода праздновали победу.
3
Лишь память о нем,
будто в некоем сне,
наскальной царапиной
ноет во мне.
— Так я представляю себе все это.
Пока Художник, откинувшись на спинку дивана, довольно невежливо курил, Дочь Профессора рассматривала холст. Как все другие в квартире Художника, картина висела, держась на гвоздях подрамником. Холст был прописан тщательно, с той уверенностью, когда пишут с натуры. В фигуре Первого Охотника, занесшего свой топор, было столько первобытной силы, столько свирепости, что гостья чуть было не отшатнулась. Торс, волосатый и короткий, развернут и натянут как лук. И дочь Старейшего на скале. Высокая, с темными сосками грудей, опершись ладонью о камень, следит сверху за поединком. Черные волосы почти закрывают лицо и струятся дальше, по каменному уступу…
Рядом с холстом, в проеме окна комнаты, сверкала на солнце вывеска гастронома, эмаль и алюминий прилавков, автоматы. Контраст был разительный.
— За сколько бы вы продали эту?
Художник покосился на гостью, пыхнул папиросой.
— Тридцатка.
— Я беру этот холст с условием, что вы придете к нам. Я вас приглашаю. — Она улыбнулась. — Отец будет рад.