Высокая засмеялась и убежала. Пришельцы молча следили за ее бегом.
— Братья! — сказал Небесный Охотник. — Вы знаете, что корабль мертв и мы никогда не сможем взлететь. Не сумеем даже рассказать нашим, где мы. Мы родились в одном мире, умирать придется в другом. Мы попали на дикую планету, она моложе нашей, по крайней мере, на миллион лет. Воздух здесь гуще, сила тяжести велика, и мы не знаем, сколько сможем прожить в Юном Мире. Смерти мы не боимся, страшно другое: исчезнуть. Миров множество, но все они — брызги одной Вселенной. Мы блуждали в околозвездном пространстве подобно спорам жизни, пока не нашли Планету. Мы умрем, но разум погибнуть не должен.
Небесный Охотник помолчал. Отдышавшись (легкие с трудом привыкали к чужой атмосфере), улыбнулся:
— С нами нет женщин. Но мы можем породниться с людьми Юного Мира.
6
Человек есть солнце,
чувства его — планеты.
— Ну, это уж слишком, — сказал Профессор. — То есть, — он пожевал губами, — это было бы слишком просто.
Художнику показалось, что начало реплики Профессора несколько расходится с тем, как он закончил ее.
— Разве не чудо — представить, что так вот, на заре человечества, с неба сошли марсиане, как скоро мы сойдем с неба на их землю, а может, и не марсиане, а жители не нашей, другой, далекой туманности… Дух перехватывает, когда представишь такое! Еще Джордано Бруно…
Профессор не умел слушать. То есть он молчал, не перебивая, но взгляд его отчуждался. Профессор знал слишком много для того, чтобы быть любопытным. Он, казалось, использовал время, пока говорит оппонент («А что он может сказать нового?»), продумывая попутно план своей научной работы на завтрашний день.
Художнику захотелось как-то уязвить Профессора.
— Возьмите человеческую фантазию. Это ли не чудо! Но мы в чудеса не верим, и, как сказал поэт, потому их у нас и не бывает…
— Чудо необходимо обосновать.
— Это дело ученых.
— Лоботомия! — волнуясь, произнесла Дочь Профессора.
Старик избоченился, приподнял несколько голову и как бы сверху, приспустив дряблые веки, с нарочитой надменностью окинул ее взглядом.
Дочь Профессора не обладала особой склонностью к научной работе, как это часто случается во втором поколении с идущими на отцовское поприще не по призванию, а в силу формальных возможностей. Усидчивостью выслужила она диплом кандидата наук, но наука так и не завладела ее сердцем. В неизбежных контактах с миром науки ежедневно давал себя знать «брак по расчету», как называли коллеги выбор ею профессии. Самолюбивая, она истлевала душой на медленном огне чужих мнений. Отец и сам не щадил ее. Чем дальше, тем меньше прощал он ей тот куцый практицизм, который, будучи бесполезен в лаборатории, тем не менее скрашивал жизнь Профессора вне института.
Сегодня дочь, как видно, взбунтовалась. Лицо ее пошло красными пятнами. Не гипотезу обсуждали они в эту минуту — шла борьба за ее место в глазах обоих мужчин. Может быть, в глазах одного из них.
Она заговорила быстро, боясь, что ее перебьют, и книжно, словно отец, — так показалось Художнику.
— У нас, врачей-психиатров, лоботомией называют довольно сложную операцию. Через верхний свод глазной впадины (поэтому — «трансорбитальная») пропускают особый нож, которым и рассекают пучки нервных волокон, связывающие лобные доли мозга с таламусом.
— Простите, а что это за «таламус»?
— Бугорок в глубине мозга. Предполагают, что это он управляет человеческими эмоциями. Таким образом, операция отключает лобные доли — центр мышления.
— И что же?
— Безнадежно больные успокаиваются, начинают вести себя как нормальные люди и даже возвращаются к трудовой деятельности. Подметают пол, носят воду, колют дрова…
— Занимаются научной работой…
Дочь бросила на отца гневный взгляд.
— Нет. Они могут делать только простейшую работу. Умственные способности исчезают, равно как и способность к творчеству. Исчезает забота о будущем… Иногда ведут себя, как дети. Если шалят, их надо шлепать, ставить в угол, — словом, как бы заново выращивать.
— Значит, ведут нормальную растительную жизнь, обходясь без больших полушарий? — в голосе Художника слышалось торжество.