— Молю я господа нашего, чтоб тем, кто оставил ради меня дом свой и владения, успел я до смерти моей сторицею воздать за их верность.
Благодарственные крики воинов сливаются со звоном колоколов. Альвар Фаньес объявляет, что, как только угаснет день и тёплые струи утренней зари начнут заливать небо, дружина должна изготовиться к походу. Всё, что положено было совершить сегодня, — совершено. Родриго доверчиво кладёт руку на одетое голубым шёлком плечо Химены, и они удаляются в сад напутствовать друг друга перед разлукой. Одно у них богатство — невзгоды и лишения, и внучке королей приходится выслушивать разумные наставления супруга, чтоб жила в его отсутствие бережливо… Тяжко, когда муж отправляется зарабатывать хлеб свой в чужие земли, населённые врагами, а жена должна ждать день и ночь, бодрствуя даже в те часы, когда и совы предусмотрительно ищут отдыха в сумрачной тиши.
Утренние молитвы ещё не разбудили солнце, дремлющее в своём терему, но зато разбудили Химену. Тихонько скользнула она из постели, покинув тепло своего Родриго, и, стараясь, чтоб свет свечи не разбудил дам и её прислужниц, опускается на колени пред алтарём. И со стоном возносит Химена молитву богу.
Подымая к небу глаза, затуманенные первым неверным светом утра, молит Химена бога охранить в битвах Сида Воителя. И не супругом зовёт она любимого в тихой и кроткой своей молитве, а Сидом Воителем — именем, завоёванным в боях, тем поверяя богу веру свою в его божественную волю, коей её Сид был ведом в своих боевых подвигах и славе. А в глубине сердца Химены звучит другая простая молитва: «Господь, коль сегодня мы расстаёмся живыми, приведи живыми и свидеться!» Что ж ещё добавить?.. Аминь, аминь… Вернувшись в свои покои, Химена в ужасе слышит, что уже поют утреннюю мессу… А она-то ещё не одета!
Наскоро укутавшись в плащ, спрятав на ходу под капюшоном выбившиеся пряди, Химена летит в церковь, уже полную народу. «Аминь» отвечают аббату солдаты Сида; «аминь» вторит им эхо под сводами; «аминь» стонут столпившиеся у входа простенькие женщины… И Химена, упав пред алтарём у ног своего Родриго, чувствует, как мощные руки подымают её с плит пола и прижимают к широкой крепкой груди, а голос шепчет: «Химена, Химена». Это рождённый в час добрый прощается с единственной своей любовью — героиней его жизни и его легенды.
Поют петухи, встречая утро. Добрый аббат со всей своей тихой мудростью принимает исповеди Сидовых воинов и отпускает им грехи взамен будущих побед над маврами. Ржут боевые рыцарские кони. Мулы беспокойной рысью мечутся взад-вперёд, напугав крошечное монастырское стадо, белым пятнышком дрожащее на холме. С лаем носятся собаки, сопровождаемые окриками стремянных. Те, что на привязи, глухо ворчат… Строится Сидова дружина. Перо Вермудес подымает флаг рождённого в час добрый. Маленькие дочки, ещё дремлющие в гнёздышке пышных грудей кормилиц и нянек, не видят блеска отцовского похода. Только Диегито плачет — просится с отцом, в сражение… Не хочет оставаться здесь: монахи, женщины — одни юбки. Нуньо Густиос утешает племянника, обещая привезти из похода настоящую мавританскую саблю. Но Диегито всё плачет… Проходят мимо родные, воины. Склоняют колена перед матерью Диегито. Она желает всем добра, много добра. Проходят, проходят… Химена смотрит всем в лица долгим ласковым взглядом. Последних лиц она уж не видит — слёзы мешают. Химена плачет. Зачем подавлять слёзы, когда случай требует слёз? Слёзы омывают душу, веру и жизнь. Только мёртвые глаза никогда не плачут, а у Химены живые глаза, и сейчас она плачет о том, кто уходит от неё так далёко и так надолго, плачет о себе самой, о трудах и заботах, что ждут не дождутся её по всем углам. Химена плачет, ибо знает большие чувства. Химена плачет, и слёзы скользят по её лицу, как зёрна из созревших колосьев, и глаза её проливаются дождём, осыпаются осенними листьями на землю. Грудь её дышит тяжко, и в сердце тепло, нежно и тоскливо бьются надежды её отымаемой судьбою юности. О, Родриго, сколько ночей любви гаснет на этой заре, наполненной нетерпеливым конским топотом!
Все замерли, подавленные и умилённые простотой прощания Родриго с Хименой. Обветренные лица воинов и тихие лица монахов обращены к Сиду, с благодарностью отвечающему на приветные взгляды тех, кто стал невольным свидетелем этой сцены из его семейной хроники. Сид целует дочек, берёт на руки своего дона Диегито, подымает Химену, снова бросившуюся было к его ногам, прижимается губами к её лицу и тоже плачет. А старый дуб склоняет ветви над Сидом и Хименой…