Из-под завесы своего платочка слышит Химена воркование диких голубей, быстрый полёт воронов, их глухие удары о дубовые стволы, их резкое падение на землю… Какие-то пронзительные птичьи голоса и странное ощущение, что у всех звуков вдруг выросли пальцы, которые могут дотронуться до неё, Химены… Что-то откуда-то издалёка приближалось, вырастая с каждой минутой, что-то сверкало перед её закрытыми глазами, гибко выводя стройную мелодию, словно серебряная мавританская труба… Серебряная труба! Серебряная труба! Какой знакомый звук!.. Химена резко поднялась. Звук трубы, переходящий в гул радостных криков и звон колоколов, словно окутал её всю внезапной надеждой и тревогой. Она стояла, так и не сдёрнув с лица тонкого платочка, неподвижная, слепая, как сама надежда. Родриго, Родриго!.. Потом услышала, как её зовут: «Донья Химена, донья Химена!..» Чьи-то быстрые шаги ранили её слух… Медленно, словно в нерешимости, сдёрнула она платок с лица… Перед нею стоял Альвар Фаньес.
Тридцать коней в полной верховой сбруе, осёдланные и взнузданные, с мечами, прикреплёнными к седельной луке, блеснули перед взором Химены своими лоснящимися чёрными крупами. Тридцать чёрных звёзд, завоёванных в сражении против мавров, которые верный Сид посылает своему королю. Душа Химены возликовала при виде коней… Альвар Фаньес просит аббата, дона Санчо, благословить его и показывает бурдюк, наполненный доверху серебром и золотом, который он везёт для собора города Бургоса в уплату за сто молебствий. А то, что останется, пусть монастырь Сан-Педро де Карденья возьмёт себе. Монахи дивуются, а женщины окружают привезённые сокровища, от которых словно искры летят.
Дон Диегито всем остальным богатствам предпочитает дамасский кинжал. Воздух полнится нетерпеливыми вопросами, и каждый из собравшихся не знает, что и спрашивать, так долго все эти вопросы таились на самом дне души. И вот уже дороги запестрели спешащей к монастырю толпой женщин из окрестных селений, взбирающейся по холмам, муравейником мельтешащей по тропкам… Они почти не могут поверить новости. Да полно, уж не возвращаются ли совсем?..
Они спешат навстречу посланнику Сида, и раньше, чем Альвар Фаньес успевает опрокинуть кувшин на стол, чтоб разделить дар между всеми, раньше, чем звонкое вино из серебряных и золотых монеток полилось в плошки, жёны Сидовых воинов уже толпятся вокруг него, умоляя:
— Сеньор, сеньор, скажите нам…
И из каждой пары глаз смотрит на Альвара Фаньеса измученное женское сердце.
Они сгрудились тесной толпою, чтоб горе одной могло опереться на тревогу другой, и в морщинах старух в тёмных монашеских платьях и на свежих тугих щеках молодиц лежит всё та же печать одиночества, словно дыхание ледяных ночей, населённых по всем четырём углам тенями воспоминаний… Приходит день, и мужчина, встав поутру, отправляется в далёкий и неведомый поход на коне и при оружии. И женщине остаётся во владение лишь холод, леденящий черепицы крыш и простыни постели. Некоторые, более счастливые, обнимают ночью детей, согревая их своим дыханием, а порою им приходится так же отогревать и ягнёнка, оставшегося без матери, и умирающую козу… Как сиротливо глядят их глаза сквозь окна одиноких воспоминаний! Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор… Ты знаешь их, рыцарь Альвар Фаньес Минайя? Да нет, ты обязательно должен знать их всех. Как же иначе? Гарсес белобрысый, у Эрнана шрам на лице, Мартин заикается, совсем как граф Перо Вермудес, а Сальвадор, сын покойного портупейщика из Сотопаласиос… Не может быть, чтоб никто из них не прислал ни одного мавританского динара, ни одной монетки, чтоб жена не помирала с голоду! Удастся ли купить этой осенью куртку моему старшенькому? И ведь, наверно, ещё останется немножко — заказать обедню, чтоб кормилец поскорее вернулся домой… Уж пусть возвращаются поскорее, ведь нет вернее опоры и защиты от всех бурь, чем рука Гарсеса, чем рука Эрнана, Мартина, Сальвадора…