Рассказывает далее Альвар Фаньес, что приветное слово Сида наполнило его такой радостью на пути в замок, будто солнце заглянуло ему в лицо. Этот обратный путь рядом с Воителем больше порадовал его, чем все тридцать ударов его меча, от которых головы мавров отскакивали от тел, а вражья кровь катилась по лезвию и рукаву до самого пояса, украшая его красными гвозди́ками… И поскольку, рассказывая, Альвар Фаньес поднял руку, все женщины взглянули, не течёт ли ещё по рыцарской, закованной в латы, руке вражья кровь. Но он поднял руку совсем не за этим, а чтоб показать, как они считали добычу. О, сколько быстрых, статных коней добыли они в том бою! И дорогие шелка, и серебро, блеском соперничающее с зарёю, и богатая персидская одежда…
Глаза Химены невольно скользнули по жиденькому, потёртому шёлку туники, которую носила она, не снимая, с самого отъезда мужа, забыв о нарядах в трудных буднях, где главным казалось — выждать и выжить. И точно так же, как простые женщины — жёны Сидовых воинов, она сложила руки на животе и замерла, обратив восторженный взгляд на рассказчика… И чем больше блеска в словах графа, тем более невзрачными, костлявыми, похожими на бурые комья сухой земли кажутся эти кастильские женщины… во главе с Хименой! Долгие годы страданий выступают на их лицах капельками пота. О, так, значит, их Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор?! А мавританки? Мавританок тоже поделили? А какая досталась Гарсесу, Эрнану, Мартину, Сальвадору?! И в груди каждой из сидящих кружком женщин бьются её одинокие ночи рядом с голодом, неуклонно сидящим у изголовья. Так что в палатках воинов побывали красавицы мавританки?! А они, жёны? Для них — честь. Честь… О, как смеются над ними все потерянные для счастья минуты!.. И каждая из женщин, предавшись своей тоске и своей ревности, задумывается о своём и так и не слышит рассказа о дележе добычи… А ведь на долю одного только Сида пришлось тридцать коней, и вот они — перед Хименой, тридцать чёрных звёзд в блестящей сбруе с тридцатью привешенными к седельной луке мечами… Сид посылает их в дар королю Альфонсо, на память о верном его вассале. Но женщины, углубившись в свои мысли, и не смотрят на борзых коней. Мавританки-то, мавританки каковы? Красивы небось?.. Но Альвар Фаньес, устав от долгой своей речи и ревнивых вопросов, спешит закончить рассказ:
— Вот всё, Химена, что наш доблестный Сид повелел мне передать тебе. Возблагодарим же господа за помощь в трудах наших.
И тут вдруг произошло неожиданное. Из круга сидящих женщин поднялась одна, самая древняя, самая сморщенная, самая похожая на ком сухой земли, и сказала:
— А мёртвые?
Альвар Фаньес Минайя смотрит на старуху. А мёртвые? Знает ли он мёртвых? Вот всех этих Эрнанов, Гарсесов, Мартинов, Сальвадоров… — мёртвых? Молча смотрит рыцарь в лицо старухи. А он сам? Он ведь и сам мог быть сейчас одним из мёртвых? Сколько павших на поле битвы кастильцев несётся в причудливом строю дикой конницы, скачущей по небу в грозовые ночи, когда гремит гром и пурпуровые облака разрезают чёрную тьму?.. Минайя задумывается на мгновенье, но, так и не найдя ответа на заданный вопрос, круто поворачивается и идёт распорядиться, чтоб задали корм коням.