— Сеньора, судья города Бургоса велел взять вас под стражу!
Химена не шевельнулась в своём кресле. Что это — приказ её дяди короля Альфонсо? Но разве она и так не пленница? Или королю понадобилось ещё урезать крохотное пространство её свободы?.. Судья Бургоса, тоже приходящийся ей родственником, вошёл в кухню. Аббат загородил ему путь… Химена останавливает старика:
— Не надо, добрый мой аббат. Если им есть что́ сказать мне, пусть скажут.
Но смущённому посланнику короля Альфонсо даже не пришлось разомкнуть губ — за его спиной выросла фигура палача. Он держит в руках цепь и кандалы. Для неё, Химены… Все, застыв в ужасе, смотрят на руки палача…
— Это против закона. Мой Родриго не сражался с королём, он сражается с неверными. А тому, кто за короля, «не надлежит причинять никакого зла. Ни жене, ни детям его, ни в ратном деле, ни по имуществу…»
Голос Химены, повторяющий закон, теряется средь пара котлов, резкого запаха капусты и смятенного молчания окружающих.
— Приказ против изменника… — печально бормочет судья города Бургоса.
— Лжёт, кто произнёс это слово. Те, что оклеветали супруга моего Родриго Диаса перед дядей моим королём Альфонсо, — лгут!
Но приказы существуют для того, чтобы исполнять их молча и опустив голову. И Химена, бледная от праведного гнева, должна повиноваться. Палач позвякивает цепью… Как? Уже?.. Разве нельзя, чтоб ещё несколько минут холодное железо не прикасалось к ней?.. Как быстро превратилась она из хозяйки замка Бивар в пленницу замка Бургоса!.. Донья Химена Диас встаёт со своего кресла. Дочь графов Овьедо, внучка Альфонсо V, племянница короля Альфонсо, инфант Эльвиры и Урраки и дона Гарсия, того, что столь короткое время был королём галисийцев, закусывает губы, подавляя свою гордость. Ведь и дядя дон Гарсия в темнице, и закован в те же самые королевские кандалы, которые холодным кольцом схватят сейчас её щиколотки… Это всё та же инфанта Уррака нашептала королю, что надо бросить в темницу дона Гарсия, чтобы все королевства, составляющие некогда единое владение их отца, снова вернулись в одни руки!.. Химене остаётся молчать и покориться. И если во имя чести Родриго она должна надеть на себя цепи — что ж… пусть тогда вся округа сбежится, чтоб заковать её, она не дрогнет… Нет, не дрогнет… Пусть заковывают, а потом пусть ответят перед богом. А она, Химена, молча исполнит долг любви… И в цепях. И в кандалах. И в темнице. Во имя Родриго…
— Поступайте со мною, как вам велено. Но что будет с детьми?
— Мы увезём их. Они тоже отвечают за отца.
Дон Диегито бьётся и вырывается. Чтоб успокоить сына, Химена соглашается, чтоб он ехал до самого замка верхом на своей любимой белой лошадке, а судья Бургоса разрешает взять с собой соколёнка, уже подросшего и нетерпеливо поклёвывающего нашесть.
Громко заплакали служки-поварята, видя, как накаляется железо и смыкаются кандалы… Ворчит, раздуваясь, пламя, а все чувствуют дрожь, словно на морозе. И в очаг, раздутый теми же поддувалами, что оживляли весёлый огонь, готовивший вкусные кушанья для Сидовой трапезы, падают теперь горькие слёзы поварят. «Какой ужасный мир. Какой жестокий мир!» — бормочет повар-монах, поднося к губам крестик палисандрового дерева, с которым никогда не расстаётся. Какой ужасный мир! Уже сомкнулись тесные кандалы королевской угрозы, уже Химена тщетно пытается приподняться — цепи мешают ей. Судья бессилен — его долг увезти её, даже если б она лежала на смертном одре! Один только Родриго мог бы снять с неё эту тяжесть… Но она не склонится, не взмолится, не попросит…
— Собирайтесь в дорогу, дети, отец нуждается в нас. Спасибо господу, что даёт нам силы перенести всё, что нам на роду написано. А вы, женщины, утихните!.. Адосинда, собери побольше тюфяков и одеял, чтоб каменный пол темницы стал мягче и тело не сдалось раньше, чем душа. Диегито, сынок, покажи всем, чего стоит рыцарь из рода справедливых судей, а я покажу, что астурийские женщины не страшатся ничего!
Химена встала с кресла. Добрый аббат дон Санчо, который доныне лишь пред одним господом богом преклонял колена, сейчас склонился перед Хименой и поцеловал край её туники цвета виноградной лозы.
— Встаньте, добрый мой дон Санчо, и благословите нас. Прощайте, дорогие мои друзья! Шлите без меня вести моему повелителю Сиду. Прощайте, милые мои женщины, скрасившие мне жизнь своею верностью! Прощайте, кроткие братья мои монахи! Отец Мундо, откройте для меня в последний раз калитку в ваш сад! Как блестит новый иней на старом льдистом покрове! Но ещё красивее было, когда тут висела пряжа, окрашенная травами дона Сенена… Прощайте, родные мои, я всем сердцем вас любила! Прощайте, до моего возвращения… Сохраните для меня первых весенних щеглов и последние цветки тимьяна…