Когда нынче утром Альвар Сальвадорес преклонил колено перед королём Альфонсо, придворные стали было злобно перешёптываться. Некоторые даже попытались повторить свои обвинения, уверяя, что Сид нарочно не прибыл в Аледо на помощь королю. И Альфонсо, хоть и приказал отпустить на волю Химену с детьми, но Альвара Сальвадореса принял сурово и запретил всем своим приближённым отвечать на поклон рыцаря. Потому, выйдя из королевских покоев, рыцарь обернулся и пробормотал слова проклятья…
…Вот Химена уже свободна! Астурийские дамы плачут, глядя на красные кольца, опоясавшие маленькие ноги их сеньоры, — следы кандалов. Рабыни-мавританки готовят для омовения воду с отрубями и сандалом. Химена с наслаждением погружает в неё свои измученные ноги.
— О, как хорошо! Да за это наслаждение, какое Христу уготовил отец небесный, чтоб залечить язвы его божественных ног, готова была бы я три года носить мои цепи!
И вот уже Химена словно и забыла о своих недавних муках и обычным решительным голосом отдаёт краткие и чёткие приказы. Пора снова пускаться в тот путь, что привёл её сюда, пора возвращаться в монастырь Сан-Педро де Карденья. Побегут вестники впереди маленького каравана, чтоб сообщить доброму аббату, что семья Сида возвращается, и, окружённая стражниками, которых судья Бургоса послал на сей раз для защиты, семья Сида медленно проедет через город Бургос… Химена резко поднялась с места, но её ноги, ещё онемевшие, словно чужие, не повинуются, и ей приходится опереться на чью-то руку, прежде чем сесть на свою смирную лошадку.
…Как высок замок Бургос! Лошади ступают осторожно по ледяной кромке, ещё покрывающей снег. Химена понукает их:
— Идите, милые, идите! Как приедем, выпущу вас в чистое поле и дам вам со своей ладони полизать соль, которую вы так любите.
…Город Бургос словно оцепенел от холода, но двери открываются одна за другой. Первой, кто попался навстречу Химене и улыбнулся ей, была гулящая женщина в рваных лохмотьях, обращённая святым отшельником Лесмесом в праведницу и, судя по её печальному виду, горько сожалеющая о весёлом времени, когда предавалась греху. Проходивший мимо монашек церкви Сан-Николас хотел было отстранить её как нечистую, но Химена мягким движением руки остановила монашка, ласково глянув на женщину… Дети сбегаются отовсюду, словно вырастая из стен, ставни распахиваются, в дверях собираются кучки любопытных… Маленький караван проезжает по улице содержанок, и епископские вышивальщицы останавливают иглу над золотым ухом агнца… Всё дальше и дальше — через соляной рынок, мимо дубилен, по улице серебряных дел мастеров, по улице седельников, кузнецов… Потоки грязной, зеленоватой воды стекают в реку Арлансон, а зловещие чёрные вороны клюют объедки, выброшенные прямо на снег… Глинобитные домики в соломенных шапках сегодня пустуют — всем хочется хоть одним глазком взглянуть на освобождённую хозяйку замка Бивар. Это — те же вилланы Бургоса, чьи глаза смотрели из-за притворённых ставен вслед опальному Сиду, когда проезжал он по этим улицам на пути в изгнание. Но теперь они открыто выходят навстречу Химене и радостно дарят ей птичек в зелёных камышовых клетках и большие круглые хлебы. И, в противоположность той немоте, в какую был погружён город, когда здесь проходила дружина Сида, сегодня он полнится шумом и криками.
— Пропустите меня! — отчаянно прокладывая себе путь, вопит какая-то перезрелая девица.
Но никто и не думает давать ей дорогу, каждому любопытно взглянуть… А она-то так бежала! Как только прослышала, кто въезжает в город, так и швырнула разом весь корм в кормушку свинье и поросятам, вытерла руки прямо о ветхое платьишко, потёршееся на её крутых боках, и кинулась на улицу. Но — увы! — последний мул, вздымая целое облако грязного снега, уже исчезал за чертой города. Тогда девушка ринулась вперёд, в отчаянии, обиженно крича задержавшей её толпе горожан:
— Безобразники! Меня пропустите, меня!