Девушка осталась сидеть на своём камне, так и не выкрикнув для потомков своё имя, и только всё всхлипывала, вытирая глаза и нос своими жёсткими волосами, которые ласково и медленно расчёсывало солнце.
Всё тесно, только небо широко. Химена смотрит на синий свод над своей головой, в то время как её смирная лошадка тихо трусит по дороге к монастырю. Химене кажется, что она никогда здесь не была. Всё ново для неё, словно и не было страшного оскорбления, какому она подверглась, словно прошёл гнев и самая память о короле Альфонсо отодвинулась куда-то далеко-далеко… Как чист воздух, как мирно и покойно кругом… Химена вдруг пугается, что так легко всё забыла. Женская слабость, наверно. Нельзя, наверно, так сразу расставаться с воспоминанием о горьких днях и так бездумно предаваться надежде. Бурые комья кастильской земли под копытами Химениной лошади потрескались и раскрывают рты навстречу весне. Деревья смотрят вслед Химене своими строгими глазами… Химене хочется, чтобы её лошадка ступала по старым следам Сидовых коней. Химена ждёт вестей от Сида, как бурая земля — весны. Скоро она увидит доброго аббата, но не вернутся уже те счастливые дни, когда она ходила в монастырь за благословением… По небу летит коршун, и пёстрые сороки что-то чертят в воздухе задорными хвостами… И словно бы и не было тех дней, когда ехали рядом по этим дорогам Химена и Родриго… Ничто здесь не напоминает о той, далёкой, Химене, о тогдашнем Родриго… Только тополя дрожат двуцветным листом, и в шелесте их звенит далёкий голос воспоминания. Но разве таков голос Сида — мощный голос, при звуке которого кони пускаются галопом по равнине? На каких равнинах, в каких дубняках затерялся этот голос? И правда ли, что голоса застывают в ветре и он носит их из края в край? Если правда, то почему он не принесёт эхо любимого голоса ей, Химене?.. «Химена-а! Хи-ме-на-а-а…» Или он больше не зовёт её? Всё ушло, только она осталась, Химена. Ничего уже не помнит эта суровая бурая земля… Смирная лошадка тихо несёт своей мерной рысью её, Химену, по неблагодарным, забывчивым этим местам… Вот уже начинаются монастырские поля. Скоро покажется и сам монастырь. Добрый дон Санчо, наверно, постарел за это время. Святой человек… Может, уже ударили в колокола? Ведь когда Сид ехал в изгнание, то звонили, так, верно, и ей, Химене, за верность её подобает такая встреча. Ведь и она стойко несёт крест свой… Наконец-то девочки будут в тепле и в покое. До чего же они там в замке простыли — кашляют, носы красные — горе! Но ничего, поправятся, только бы пришла весна и засеяла тоненькой травой сухие рёбра кастильской земли!.. Химена думает, что яблони нынче обязательно зацветут. Потом смотрит на детей — худенькие дети, выросшие в суровом климате кастильского плоскогорья…
Дон Диегито, тоненький, как ивовая веточка, приблизился к матери:
— Смотри, родная, солнце уже припекает.
— Да, сынок, и скоро у тебя будет свой собственный конь, как тебе обещано, — Жаворонок… Жаворонок — значит, с крыльями. Помнишь, ты спрашивал, бывают ли кони с крыльями?
Но мальчик хмурит брови и задумывается. Да, конечно, он хотел коня… Но…
— Сынок, ты не рад свободе?
Конь, на котором едет сейчас дон Диегито, брыкается, поцарапавшись о куст. Мальчик натягивает поводья, и конь послушно ступает дальше.
— Я рад, родная, но я всё думаю: где голубка?
Химена смеётся:
— Сынок, голубям хорошо в широком небе. В любом другом месте им тесно.
— Но как там она без меня, родная? Кто ей слово скажет — про её красные лапки, про пёстрые крылышки? Она вернётся, увидит, что меня уже нет в темнице, подумает, что я умер или забыл её.