— Сыночек, так ты потому не хотел уходить из тюрьмы? А я-то думала: ну что он упирается…
— Но, родная, как же она там, без меня…
— А ты послушай, я расскажу тебе, что случилось с одним пленником, сидевшим в темнице в Леоне. Вот ему и вправду солоно пришлось. У него не было такого отца, как у тебя, Диегито, и некому было вызволить его. Так слушай, и пускай вся правда моего рассказа будет от бога, а вся ложь — от дьявола… В темнице города Леона томился пленник, который узнавал, что наступил рассвет только по воркованию голубки, каждое утро прилетавшей под крохотное окошко его тюрьмы. И только и было счастья для измученного сердца пленника, что это свидание с маленькой крылатой подругой. Как часто говорил он с ней, рассказывая о своей горькой участи! Но в один прекрасный день королевская стража узнала про голубку, своим воркованьем облегчающую муки страдальца. И один из лучников пронзил её насквозь меткой стрелой.
— О, родная, какая низость!
— Так пусть же твоя голубка летит по небесному пути, где так удобно и просторно её крыльям. Пожелай ей, чтоб весна была тёплой и солнечной.
Мать смолкла. Сын тоже молчал, взволнованный. Ему казалось, что на сердце его упала свежая роса. Он взглянул на мать и подумал, что и она, словно та голубка, что прилетела к пленнику в тюрьму города Бургоса, — верная, утешная, незабвенная.
Когда почти уж подъезжали к монастырю, им повстречался свинарь в красной овчине и лисьей шапке. Он так изумился при виде Химены, что даже пал на колени как перед видением. Он знал, как и все в округе, о тяжкой её судьбе и, вздохнув, перекрестился. Свиньи стояли тихо, разморённые зноем, как большие, недвижные камни. Химена окинула животных опытным хозяйским взглядом, в то время как Диегито врезался на своей лошадке в самую гущу рюхи, которая с визгом разбежалась, спасаясь от этого грозного святого Георгия, очертя голову бросающегося в битву. Четвероногое воинство бежало с поля боя, оглашая воздух отчаянным хрюканьем и оставив в одиночестве свинаря, который продолжал стоять на коленях во власти какого-то магического страха…
Дон Диего вернулся победителем…
— Сынок, разве можно…
— Я пошутил, родная!
— Наши ли, монастырские ли — это божьи твари, нельзя их трогать.
— Так я чтоб испугать свинаря…
— Смертных нельзя пугать, и над имением нужен глаз…
— Родная, но ведь ты сказала, что сегодня всё — свобода!..
Свобода! Белая лошадка Химены свободно бежит по дороге к монастырю Сан-Педро де Карденья, дон Диегито скачет взад-вперёд, как с цепи сорвавшийся, девочки поют. Свободны!.. Вот уж слышен колокол, сзывающий монахов на какой-то молебен, вот Химена уже въезжает в надёжный приют, где оставил её Сид. Снова вблизи от мирной жизни… Мирной жизни или другой тюрьмы? Разве не тюремные те стены, где суждено ей проводить свои дни, если с нею нет Родриго? Сколько уж лет прошло, как она его не видела? Проходят и проходят печальной чередою пасхи, страстные недели, рождества… Проходят зимы, вёсны… Проходят дни пригона и счёта стад, стрижки овец, ягнения… Зерно складывается в амбары, вынимаются веретёна, прядутся льны и шелка… А она, Химена, — одна… Всегда одна… Вот и теперь меняет одну тюрьму на другую. Монахи, верно, ждут её у ворот, и снова вернётся всё то, что уже было — просторная монастырская кухня в холодные дни и сладкие сиропы вперемежку с молитвой. А Родриго где-то далеко сражается с маврами, а она, Химена, сражается со своей тоской.
Вон громада монастыря уже виднеется в ярком свете солнца. Усталые лошади бегут бойчее по знакомым тропам. Воздух словно мягче и ласковей. Но где процессия монахов, встречающая вернувшуюся сеньору? Где певчие? Монастырь Сан-Педро де Карденья словно онемел. Химена чувствует, как в груди её закипает гордый гнев, и приказывает:
— Пойдите и скажите монахам, что прибыла Химена Диас, супруга Родриго Диаса де Бивар и внучка королей.
Но слуга, посланный Хименой, ещё не успел достичь ворот, как они раскрылись, пропустив самого аббата, маленького и сухонького в своей святости. Химена дёргает за узду свою лошадку и круто останавливается:
— Вы боитесь меня, дон Санчо? Я разве заболела проказой? Или вы опасаетесь, что милость короля Альфонсо к супруге и детям опального вассала продлится не более дня?
Дон Санчо, ещё более сжавшись, медлит с ответом. Из-за его спины один за другим появляются монахи, печальные и молчаливые. Что случилось? Почему все молчат? Неужто дурные вести от Родриго?
— Отец Мундо… — бормочет печально добрый аббат, — отец Мундо ослеп.