Дети Сида, спешите взглянуть на чудо! Покиньте ваши тёплые постели, чтоб присутствовать при агонии умирающего светила! Из монастыря выходят монахи со светильниками в руках, распевая гимны в честь святой троицы. Знамение! Чудесное знамение! Что-то предскажет нам небо?! Химена подалась вперёд, прикрывая рукой глаза.
— Дон Санчо, я ничего не вижу!
Добрый аббат подымает свечу, омывая светом лицо Химены, которая, сквозь слёзы, мигает.
— Разве ты не видишь, дочь моя, что видишь? Отними ладонь от лица.
Химена повинуется, обратив взгляд на небо как раз в то мгновение, когда луна, освободившись от заслонившей её лик тени, открывает тонюсенькую полоску света. Процессия движется дальше. Сонные монахи поют гимны, растягивая каждый слог. Они просят защиты у бога, всесильного, бессмертного бога, но ни один взгляд не отрывается от внезапно затмившейся луны. Что сулит им затмение? Войну? Голод? Смерть? А тем временем робкие звёзды бледнеют, и луна, после своего внезапного приключения вновь встаёт на небе, надменная и холодная.
Химена садится в своё кресло. Дон Диегито опускается на колени у её ног:
— Родная, дон Сабино говорит, что это было просто затмение.
Химена, сжимая лоб рукой, думает о бедах, которые могут ещё поразить её семью. Кровавое пятно на груди сына не выходит у неё из памяти…
— Это затмение, родная!
Дон Сабино, монах, всегда ходящий с опущенными глазами и знающий все науки Востока, сказал, что это — затмение. Если верить послушникам, этот монах находится в таинственных сношениях с самим… с тем, чьё имя нельзя назвать, а монахи, так те уверяют, что он вместе с науками завёз к ним ереси. Но углубляться в такие дебри никто не решается, так как на попечении дона Сабино находятся монастырские пашни и угодья и он всегда предсказывает град и засуху и знает, когда спариваются овцы…
— Смотри, родная, луна уж опять круглая.
— Молчи, сынок. Когда бог родится, в небе зажигается новая звезда, а когда грядёт какое-нибудь бедствие, темнеет лик солнца и покрывается тенью луна. Предсказание бедствия это было, а вовсе не затменье. Мои глаза ослепли и чудодейственной силою того, кто дал мне их для земной жизни, прозрели снова. Вот что случилось, Диего, и не давай соблазнить себя языческим наукам, что только мутят разум…
И Химена, исполнившись веры, встаёт со своего кресла, и эхо её молитвы вливается в хвалы всевышнему, громко выкрикиваемые монахами, возвращающимися в свои кельи.
Какой радостью полнится сердце Химены! Она не может сдержать бешеного биения своего сердца… Значит, скоро встреча? С ним, непобедимым… Химена только на секунду отдала себя во власть удивления, взмахом руки отпустила гонца, принёсшего радостную весть, и стала просить Сидовых воинов, прибывших увезти её из монастыря, чтоб торопили коней… И, взглянув на аббата, улыбнулась молодой улыбкой:
— Неужто кончились наши беды?
Не дожидаясь ответа, Химена бежит распорядиться отъездом. Каждая минута промедления кажется ей предательством. Как долог был путь до этого счастья! Она так рада вестникам, но… Когда же увидит она его, знаменитого рыцаря, её великана-мужа, с бородой, верно уже начинающей седеть?!
Но тот, кто мчится сейчас на коне сквозь колючий белый кустарник, будя спящих на жарком солнце ящериц, совсем не Сид… В знойной тишине окрестных полей раздаётся топот копыт коня Альвара Фаньеса… У него на плечах — тоже груз славы и побед, а за плечами — столько битв и поверженных королей, столько голов мавританских воинов, слетевших с плеч под ударами его меча, столько вражьих полков, рассеявшихся при одном его появлении… Даже сам король Альфонсо изумился в тот день, когда доблестный Минайя, коленопреклонённый, поднёс ему золото, присланное в дар Сидом, отвоевавшим от мавров город Валенсию. Пятьсот золотых марок — как пятьсот маленьких солнц. Глаза короля прищурились, а в глазах графа Гарсия Ордоньеса сверкнули злые искры: «Разве в землях мавров не осталось настоящих мужчин?» — пробормотал он. Но королева мягко возразила ему: «Есть, граф, есть один настоящий мужчина — его называют Сид». Король Альфонсо поднял руку, чтоб прекратить спор, и придворные уселись слушать легенду храбрости.
Одна за другой прошли тогда перед глазами короля Альфонсо победы, которых так мало было на его собственном счету. Минайя рассказал о верности Сида своему королю, хранимой и в грохоте самых отчаянных битв, в которых спутниками Сидова войска бывали зачастую бедность и голод. Присутствующие услышали, как великий поход на юг, на Левант, поднимался по горам и устремлялся на поля, возделанные под виноградом и коноплёю, простирался от дружеского мавританского королевства Сарагосы до земель, сплошь покрытых шафраном, и рек, выстроивших по своим берегам ряды деревьев. Весь Альбаррасин развернулся перед глазами слушателей: «Мы его из края в край пересекли», — так сказал Альвар Фаньес, а по вечерам усталые рыцари видели, как солнце уходило за горизонт в той стороне, где остался бледный, туманный лик милой Кастилии. В этот час Сид всегда крестился, а вдали (что нам была не видна, — пояснил Альвар Фаньес) Химена тоже, наверно, крестилась, повернувшись спиной к солнцу и вглядываясь в нежную синеву надвигающейся ночи…