— И ни одно копьё не задело моего супруга?
Чтоб избежать ответа, Альвар Фаньес оборачивается к Диегито, слушавшему его затаив дыханье, струной вытянувшись во весь свой юношеский рост, и доверительно сообщает:
— Конь твоего отца — это боевой скакун, отвоёванный у севильского короля. Имя ему — Бабиека.
Как приятен путь из монастыря Карденья в Бургос! Дубовые рощи спускаются к берегу Арлансона, вопросительным знаком извившегося у самых ворот города. Сторожевые башни рано поутру подымают скрипучие решётки входов, опуская подъёмные мосты, по которым окрестные вилланы проходят, нагруженные дарами земли. Повозки всех форм и размеров, статные мулы и легконогие ослики, кони всех мастей устремляются в Бургос во дни больших базаров. Дочери Родриго покачиваются в своих лёгких сёдлах рядом с Минайей, их родичем. Лошади, вдыхая манящую утреннюю свежесть, оглашают воздух весёлым ржанием. Сидовы дочки с живостью оборачиваются по сторонам, не зная, в какую сторону глядеть. Погонщики понукают запряжённых цугом осликов, ласково похлопывая ладонью по мягкой их шерсти. Погонщики лучше понимают язык мавров, чем романский говор, и останавливаются в почтительном молчании, пропуская какого-нибудь кабальеро на статной лошади, какая ценится в этих местах больше золота:
— Эх, мне б такую!
— Помалкивай, свинарь, такая лошадь враз тебя сбросит, со всеми потрохами.
— Да я б её сразу продал, дурень, и купил клочок земли, пускай хоть ногтями пахать — а свой!
— Да ногти ты уж все погрыз, видать, с голодухи.
Перекликаются голоса и раскручиваются тугой пружиной окрики в тишине утра. Пахнет травами и по́том. Дни уже отсчитываются расцветающими головками ромашек, и что-то весеннее, страстное, весёлое, бьётся в воздухе. Женщины останавливаются отдохнуть, осторожно поставив рядом с собою корзины со свежими яйцами, другие садятся прямо на землю, расстелив на коленях таинственные сухие травы, собранные в глухих местах в ночь новолуния и якобы помогающие от родовых мук.
— Ты только взгляни на этих баб. Умней бога быть хотят! — ворчит старый монах в потёртой рясе, обращаясь к мальчишке, несущему за ним котомку.
— Ведьмы, видать.
— Видать. На лбу написано. Зато и покрывают холстиной свой товар, а то как налетят мухи, пойдёт дух ядовитый, они сами-то первые и помрут, и все увидят след от чёртова хвоста на этих травах.
— Так чего нечисто-то, след аль травы?
— Молчи, тебе не понять, и негоже мне беседовать с невеждою.
Есть средь дней человеческих такие, когда счастье словно горит голубым светом, никому не видимым, кроме тех, для кого зажжён. Такой день переживали сейчас дочери Сида… Жадно смотрели они вокруг. Вон какой-то монах отпускает грехи двум девушкам, высоко подняв образок над их головами; вон, толкаясь и обгоняя друг друга, заполняют базарную площадь покупатели, а торговцы подымают на них умоляющие взгляды над лотками с розово-пятнистой форелью, связками петрушки, мяты, кишнеца, розмарина для приправы к любому блюду. У тех, кто останавливается возле женщины, бросающей в кипящий котелок куски поросятины, даже слюнки текут, и целая толпа зевак неотрывно следит за тем, как повариха одной рукой бросит кусок в котёл, растолчёт в звонкой ступке пару головок чеснока, засыплет чеснок в варево, а другой прижимает к обнажённой груди сыночка, который пока что лакомится пищей, посланной ему самой природой. И люди стоят и смотрят, привлечённые то ли уютным видом дымящегося котла, то ли простой крестьянской красотой женщины. Торговки предлагают янтарные смоквы, и мускатный виноград, и медовые груши, и каштаны, и орешки. Всё — в маленьких корзинках, собранное бережливо, как сокровище, оберегаемое сейчас неотступным взглядом всей семьи, прибывшей на телеге и очень боящейся управителей королевских имений, вечно требующих доли королю. Луку для короля! Чесноку для короля! Каштанов для короля! И всего, что земля родит — пшеницы, маслин, винограду, — тоже для короля! Есть над вами король — значит, выворачивайте наизнанку ваши карманы и ваши сердца…
Сидовы дочки смотрят, смотрят и в себя не могут прийти от изумления… Вон служанки из знатных домов проходят между лотками, выбирая, что получше. Пробуют на вес живых гусей и призывают всех святых в свидетели, что таких хилых и свет не видывал. А торговки орут, что ведь это — чистый жир и белое мясо, в то время как сами гуси, удивлённые происходящим, вертят длинными шеями.