Минайя помедлил с ответом. Подобрал свой плащ и вскочил на своего статного скакуна со светлой звездой во лбу. Дочери Химены сели на своих белых лошадок, поднятые в седло слугами.
— Сеньор, — настаивал парень, — а если я стану петь эту сказку про сундуки, тут ошибки не будет?
Наконец Минайя поднял глаза на ветхий домик, где жил, теперь одиноко, старый Видас, и отозвался:
— Пойди спроси у самого ростовщика.
— Куда, сеньор? Этот дом уж давно заколочен, и покойники не отвечают на вопросы…
В глубоком молчании вонзает Альвар Фаньес шпоры в бока своего коня и мчится быстрее ветра прочь. Скорее, девочки, скорее в надёжное укрытие монастыря Сан-Педро де Карденья! Не надо больше покупок! Валенсия, охраняемая Сидом, ждёт. Ни свирепые альморавиды, ни грозные битвы — ничто не может быть страшнее тех минут, когда реальная жизнь отступает перед видением. Пусть хугляры поют что хотят в своих песнях! Скорее в монастырь Карденья! Храбрость рыцарей гаснет в состязании с виденьем мёртвых. Девочки, не рассказывайте Химене о том, что видели ваши глаза! Виденья потустороннего мира — не для ваших юных душ. Мчитесь, Сидовы кони! Достаточно опустить поводья, и звонкие копыта сами найдут дорогу… Альвар Фаньес торопится слезть с коня и упасть пред алтарём домашней молельни, взывая: «Всевышний! Возможно ли, что ты явил мощь свою и суд свой в образе старого ростовщика?» Слёзы застилают его глаза. Чья-то рука ложится на его плечо, и рыцарь, не дрогнувший ни в одном бою, вздрагивает. Но нет, это лишь рука Химены, и её сочная земная красота возвращает Минайе потерянное ощущение реальности.
— Вы забыли о трапезе, брат…
И, вырвавшись из своего тайного страха, рыцарь пьёт и пьёт и пьёт, как надежду, светлое вино, и ему кажется, словно чистый источник забил у него в горле.
Трудно оставлять позади куски своей жизни, даже если ты идёшь к тому, что было твоим желанием. Химена обводит взглядом монастырские стены, столь долго бывшие её тюрьмой, и разражается плачем. Она выходит из пещеры своего одиночества, и ей жаль покинуть свою боль, представляющуюся ей теперь единственным её достоянием. Альфонсо согласился наконец помиловать Сида и его семью, признал победы Сида и его право на поцелуи Химены. Он даже прислал придворного кавалера в помощь Минайе, чтоб сопровождать маленький кортеж по дорогам Кастилии, ибо кто ж ведает, какое зло может приключиться в пути. И честь нести все расходы и оказывать почёт семье Сида король Альфонсо взял исключительно на себя. Его жажда мести утолена. Только вот дона Диегито он требует ко двору. Там, в королевском дворце, юная душа сына Сида будет вылеплена по всем правилам искусства. Нужны юноши знатных родов для турниров и ристалищ, где будет испытываться их храбрость для грядущих битв… Быть может, из-за этой-то печали Химена не в состоянии спокойно проститься с добрыми монахами, что стали ей за эти годы как родные. С болью отрывается она от них, толпою стоящих у ворот, возносящих ей хвалы и благословляющих её в дорогу… С болью отрывается она от видения собственного лика в створчатом окне, глядящего вдаль, и всё ей кажется, что она и сейчас — там и машет белым платочком, прощаясь с самой собою…
Когда въехали на холм, дон Диегито пришпорил коня и поехал рядом с сидящей на белой лошадке Хименой, чтоб выслушать последние её наставления. Они не плачут, но солнце жжёт их зрачки; они не плачут, но два сердца — таких закалённых! — никак не могут расстаться. Однако больше нельзя уж дону Диегито держаться за юбки матери — время летит так быстро! «Иди, сын мой, и выполни что надлежит как рыцарь!» Руки юноши, нежные, ещё без боевых шрамов, касаются рук матери. Они смотрят друг на друга. О, как трудно перестать быть сыном Химены, чтоб стать сыном Родриго!.. Диего останавливает коня. Химена благословляет его. «Ты взял с собою твоего сокола?» Сокольничий едет следом, везя сокола в охотничьем колпачке… Сын печально смотрит на мать. Мать, не желая огорчить сына, улыбается.
— Когда будет трудно, сынок, обратись душою ко мне… А теперь оставайся, не провожай меня дальше. Дай побыть одной… Так мне легче будет доехать до королевств, что завоевал твой отец. Когда я отъеду, поверни коня и поезжай в Леон — служить королю. Но не раньше, чем я скроюсь из виду. Проводи меня сердцем твоим, чтоб моё бедное женское сердце не разорвалось. Диего, сынок…
Мальчик остался один и стоял недвижный, очень прямой во всей стойкости своих девятнадцати лет, как мачта, не гнущаяся даже под суровым ветром Кастилии, ломающим человеческие судьбы… А Химена, со своими дочерьми, дамами, прислужницами, со всей своей свитой, двинулась в путь к новым королевствам в поисках неведомого.