Химена приказала прислужницам увести дочек. Девочки стали умолять позволить им остаться, ведь они никогда не видели ничего подобного и не имели никакого представления о бурном нраве мужчин, освобождённых на время от власти долга и войны. Пальцы рыцарей были всё время в движении, как водоросли во время прибоя, а когда взгляд их останавливался на какой-нибудь из прислужниц Химены, то пальцы тянулись вслед за взглядом. Нет, дочери мои, нельзя! Химена непреклонна, хотя и вправду мавританский хугляр замечательно играет на лютне и выводит высокие ноты лучше жаворонка по весне. Девочки, когда он только начал петь, затаили дыхание и даже побледнели, так был красив этот юноша… Настолько красив, что взгляды всех присутствующих просто вонзились в его юное лицо. Даже Химена не могла удержаться от восхищения. Последний высокий крик поднялся в высоту как какое-то чувственное таинство, от которого рыцари плотно сжали губы, словно сдерживая проклятье. Казалось, над пиршественными столами пролетел злой ангел, воплощающий красоту и грех… Скорее уведите девочек, им спать пора! Тайная сила мавританской песни искрой пробежала по телам тех, кто знал наслаждение жизни, — и, постепенно потухая, будто побеждённая, смолкла песнь мавританского певца. Очарованье исчезло, сомкнутые пальцы разжались, и рыцари бурно вздохнули, улыбнувшись слабостям плоти человеческой. Не все, впрочем: гигант мавр был всё ещё мрачно взволнован и, чтоб отвести душу, с силой ударил пса, подбиравшего под столом крошки вместе с маленьким рабом, а потом ещё размахнулся и со всей силой своей мускулистой руки бросил в певца большой хлеб, забрызгавший всех салом… Мавр так орал, что и карлица, и коза, и фокусники, и слуги — все убежали… Астурийские дамы Химены подхватили Сидовых дочек и потащили в приготовленные для них покои… А в зале грохались об пол кувшины и кубки, и нищие спешили воспользоваться случаем, чтоб наполнить суму, сражаясь с голодными и более ловкими, чем они, собаками. Только рыцари хранили вид невозмутимый, очень прямо сидя на своих скамьях с узорными спинками и с видимым удовольствием взирая на ярость своего мавританского собрата. Впрочем, некоторые, будучи в состоянии сладкого опьянения, не совсем поняли, в чём дело, и схватились было за шпаги. Маленький певец дрожал, как зайчонок, попавший в западню для волков. Гигант мавр поднял наконец с места своё тяжёлое тело, опрокинул стол, загораживающий ему путь, отстранил испуганного виночерпия, попытавшегося было его остановить, ринулся на мальчика с таким видом, будто собирается задушить его, — и впрямь чуть не задушил в своих мощных объятиях, целуя его в лоб и нежно бормоча: «Цветок ты мой, жасмин душистый!»
Видя, что нападение великана на младенца окончилось столь благополучно, Химена вздохнула с облегчением и поднялась со своего кресла. Почти не взглянув на разгром, царящий в зале, она протянула руку Альвару Фаньесу, протянувшему ей в ответ свою, влажную и тёплую от недавнего омовения. Они вышли. Химене казалось, что драгоценная тока, украшенная блестящими камнями, сейчас раздавит ей голову. «Господи, куда я еду? Где мой тихий, строгий монастырь Карденья?..» Химена уже забыла, верно, повадки мужчин, привыкших к шуму, грому и битвам… Когда она об руку с Альваром Фаньесом подошла к своим покоям, в ушах всё ещё стоял весь этот адовый галдёж за пиршественным столом. Она остановилась, прислонившись к двери. Альвар Фаньес прошептал:
— Химена!
Услышав звук собственного имени, произнесённого так трепетно, Химена вдруг столько поняла! Но она отклонила удар. Осталась стоять вот так, прислонившись к двери, с окаменевшим сердцем. Окаменевшим и немым… Но, быть может, он просто хотел высказать ей своё сострадание за столькие годы одиночества?.. Она слышала шаги Альвара Фаньеса, когда он отошёл, и, сжав лоб руками, раздавила опасные мысли… И, не скинув туники, бросилась на постель, мечтая лишь о том, чтоб пришёл скорее благодатный сон, отгоняющий все заботы.