Оба, Сид и Химена, внезапно смолкнув, слушают тихий рокот моря и глядят, как солнечный луч падает в высокие травы замкового рва. Да, чудесные земли, широкие поля, богатый край, но… Химена заслонила рукой лицо и тихо попросила сойти вниз, а то солнце уж больно печёт…
Спальная Химены — просторная и светлая. По стенам — богатые мавританские вышивки, и даже пол весь устлан коврами. Кровать под навесом кажется каким-то троном, со своей лесенкой, окрашенной в алое и голубое. Как всё красиво разубрано! Ковры вытканы серебряной нитью; скамьи инкрустированы слоновой костью, мягкие подушки делают их удобными и уютными, такими же, как два высокие кресла у алтаря, на котором с утра зажигаются светильники. Богатство… Химене отчего-то становится вдруг холодно и немного страшно. Её пугает цветной иней резных стен и благовонный дым, исходящий из курильниц.
Оборотясь к мавританским рабыням, протягивающим ей влажные полотенца для обтирания, Химена отослала их:
— Идите, мне ничего не нужно.
Мавританочки удалились, недоумевая, задетые сухим тоном новой госпожи, и Химена впервые осталась в одиночестве, к которому, видно, придётся привыкать. Как могла она, родившаяся так далеко отсюда, привыкшая к лишениям, к штопаной одежде и скупому счёту нищих своих денег, чувствовать себя вольготно в огромных залах этого дворца? Вошла Адосинда — помочь ей переодеться.
— Кому принадлежало всё это серебро?
— Кто ведает? Вещи переходят из рук в руки с каждым поворотом колеса фортуны.
— А этот дворец раньше принадлежал…
— Алькадиру, королю Валенсии, тому, что бежал от войска Альфонсо, когда тот взял Толедо.
— Алькадир… А эти мавританские ткани?
— Из сундуков короля Валенсии, а может, ещё из ларей короля Мамуна, а некоторые, верно, с другого конца света привезены, с Востока.
— А когда побеждают, то разве всё берут себе? Это — их вещи, ничего не хочу я от неверных.
Химена поджала губы и подняла с подушки большое зеркало. В нём отразилось только её лицо — никакой печати прошлого. То, что овальное стекло видело когда-то, ушло в забвение, в глубь времён. По его гладкой поверхности прошла целая вереница жизней, не оставив следа. Так ветер пустыни гонит песчинки, сметая и стирая всё. Стёрлись прекрасные лица мавританских красавиц с ровными арками бровей. Стёрся дикий нрав Бен-Гехафа, мусульманского судьи, поднявшего мятеж против своего короля. Стёрлись чёрные тени евнухов Алькадира, стерегущих королевские сокровища. Стёрся перепуганный лик самого старого короля, в женском платье пытавшегося укрыться от мятежников… Весь свирепый валенсийский мятеж против короля Алькадира стёрся и растаял в неведомой глуби овального зеркала, и в комнате царит только покой да голос Адосинды, рассказывающей об осаде Алькасара Валенсии, звучит протяжно и певуче, как голос бродячего хугляра. Как возможно, что ничего-ничего из прошлого не отразилось в овальном мавританском зеркале, которое Химена сейчас задумчиво вертит в руках? Ведь это в него смотрелся в последний миг перепуганный старый король, закрывая омертвелое лицо женским покрывалом, чтоб бежать из-под власти своего бога. Ещё вдали Валенсии альморавиды, бешено мчащиеся по равнинам, дико выкрикивая имя всемилостивейшего аллаха, не называли Алькадира иначе как псом. И Алькадир бежал как пёс, увлекая за собою стайку своих жён, похожих на перепуганных кобылиц… Ничего не отразилось в зеркале… И Химена прижимается щекой к стеклу. Оно ледяное, это стекло. Ледяное, как мрамор бассейнов, усеянных лепестками роз из пышных садов королевских… Король Алькадир спрятался от заговора в своё богатство. Но каким тяжёлым показался ему бриллиантовый пояс, как твёрдо золото, как остры драгоценные каменья! Лучше было бы взять сюда, в эту мраморную пустыню королевских бань, простой кувшин с прозрачной водою, чем этот драгоценный пояс, подарок короля Мамуна из Толедо снохе — прекрасной мавританке, матери Алькадира, принадлежавший некогда султанше Зобеиде, супруге легендарного Гарун аль-Рашида. Лучше было бы взять с собою последний глоток вина на ладони или даже корку хлеба, какую бросают нищим… Лучше бы…
Химена медленно опустила зеркало на блестящий пол залы. Дом неверных, дом тёмных страстей, нищета духа среди богатства и пышности…
— Замолчи, Адосинда! Как скоро ты узнала здесь обо всём!
— Вы ещё не слышали, чем всё кончилось…
— И не хочу слышать. Замок принадлежит моему Сиду, святая вода очистила от скверны эти стены, и теперь они — мой дом.
— Дом-то твой, да ещё не преданы земле все те, кто уже мёртв.