— Уходи.
Дуэнья удалилась, по́ходя толкнув ногою зеркало. Химена бросилась подымать: ей вдруг показалось, что нога Адосинды задела чью-то отрубленную голову. Она уронила зеркало, но оно не разбилось, а словно окрасилось кровью. Химена вдруг решила, что надо надеть саван на это зеркало и спрятать в сундук. Никто ей ничего не рассказывал, но ей вдруг почудилось, что само зеркало рассказало, как голова убитого короля Алькадира плавала в канале и как в ночь его смерти ни один мавр и ни одна мавританка не плакали по нем. И христианка Химена одела вещее зеркало шёлковым платком и смиренно укрыла от глаз людей магический след жизни и смерти мавританского короля.
Тревога! Тревога! Тревога! Зелёные склоны полей волнуются, как море, стонут и дрожат от грохота тысяч барабанов. Глубокое эхо повторяет эту бешеную дробь до самого сердца земли; сады пустеют, люди бегут. Недвижность утра, одетого лёгкой дымкой, резко порвалась в лавровых ветках, колеблемых ветром страха. Скорее, скорее! Скрывайтесь в надёжных стенах Валенсии, взывают мосарабы. Спасайтесь! Близятся полчища чёрных воинов с берегов Африки — альморавидов, с глазами, горящими мистическим огнём, с закутанными лицами. Сколько их? Стражи на городских стенах Валенсии уже сочли пятьдесят раз по тысяче. Эй, стереги-и-и! Эй, стереги-и-и!.. Юсуф аль-Мумедин, вождь правоверных, выполняет свою клятву — отвоевать Валенсию у Сида. Врукопашную. Грудь с грудью.
— Что за великий день ожидает нас, жена! — кричит Сид перепуганной Химене. — Гляди, сколько кораблей, гружённых богатствами, которые так нам нужны. Гляди, как шатры изукрашены золотом! Да ты не слушаешь меня, Химена?!
Химена приближается и подымает вверх голову — чтоб лучше слышать голос мужа откуда-то с высоты его исполинского роста.
— Иди, господин мой, сражаться за наследные владения детей твоих, и да будет с тобою сам бог!
— Ты не боишься, Химена? Тебе не страшно видеть меня в сражении на этой чудесной земле, которую глаза мои вдруг могут перестать видеть?
— Нет, Родриго. Столько лет ждала я тебя в одинокой келье монастыря Карденья, столько лет мчалась я с тобою в мечтах на борзом скакуне навстречу вражьему войску, что теперь мне уж не страшно. Я пережила свой страх.
— Химена, но женщина должна бояться боя. Неужто даже барабаны альморавидов не пугают тебя?
— С тех пор, как я прибыла сюда, все звуки здесь для меня новы.
— Химена, но если хугляры сложат когда-нибудь песни про нас, они расскажут, что ты удерживала меня, боясь потерять.
— Господин мой, иди в добрый час на битву, а я буду стеречь эти стены от врага и сердца дочерей моих от горя.
— Химена, подымись вместе с ними на башню поглядеть, как зарабатываем мы свой хлеб. Сердце во мне вырастает, коль вижу тебя пред собою…
— Иди, господин мой, мавры не понимают христианскую душу.
— Химена, Валенсия — это наше владение, я завоевал её в рукопашном бою…
— Иди, господин мой, мавры Марокко не понимают наших прав.
Родриго обнял за плечи свою Химену, пришли девочки, поднялись вместе с матерью на высокие городские стены. Со стороны пышных садов и густой сети оросительных каналов бежали крестьяне, стремясь укрыться от нашествия. Но из ворот Валенсии уже вышли люди Сида. В глубокой напряжённой тишине шли Сидовы дружины навстречу адской барабанной дроби неверных. И только лишь маленький колокол недавно воздвигнутого собора посылал в воздух свой дрожащий звон. Кого призывал юный колоколец юного храма? Он призывал храбрецов с верным сердцем, указуя им путь туда, к вражьему стану, где ослепительно-белыми ядовитыми цветами раскинулись шёлковые шатры альморавидов…
Трубы Сида ещё молчат, а в домах валенсийских мавров царит растерянность. К какому берегу пристать? Разве Сид не отпустил их с миром жить по их обычью и вере? Разве не отмстил за предательское убийство их короля Алькадира?.. Но по полям Валенсии скачут сейчас альморавиды — чёрные братья с берегов Африки. К какому берегу пристать?..
С высокой башни Алькасара Химена, даже заткнув уши, слышит оглушительное дыхание альморавидских полчищ. «Это барабаны, моя Химена. Я положу их к твоим ногам, а хочешь, подарим их епископу дону Иеронимо для его церкви»… Но вот другой, мощный, призывный, чистый звук перекрывает дикую дробь барабанов — это трубы Сида посылают в небо свои голоса, как кречетов, выпущенных на свободу. Развевается знамя Сида, четыре тысячи рыцарей берегут его, и непобедимый дракон, сеятель страха, сияет на его полотнище. Спокойны, серьёзны и чисты лица Сидовых воинов, прямо и горделиво сидят они на своих борзых скакунах, и шлемы их сияют, как солнце на макушках гор… Растоптаны сады Валенсии дикой конницей Мохаммеда, племянника Юсуфа, которому приказано привести Сида в кандалах. Внутри Валенсии уже вспыхивают очаги мятежа среди мавров. Юсуф молится за победу своего воинства в пустынной мечети Могреба. Мохаммед гонит вперёд свои пылающие местью полчища: он должен снова отвоевать Валенсию, да так, чтоб и следа не осталось от дерзкого инфансона из Кастилии! Но дерзкий инфансон уже сильнее всех королей на свете… С далёкой черты горизонта, словно прочерченного белыми шатрами, доносится вместе с ветром глухой ропот, как доносятся по вечерам обрывки разговора с одного балкона на другой. Ропот ненависти. Чёрные барабанщики простёрли широкую ладонь над чёрными барабанами, словно стараясь ухватить добычу… Но в это мгновение Сид подошёл со своим войском к розовой волне Гвадалавьяра, и христианские кони закусили удила…