— Сантьяго! Сантьяго!
Вражий лагерь не может выдержать бешеного галопа победителей. Барабанщики падают на колени, взывая о милосердии. Они-то люди маленькие, безоружные, второсортные пленные. Пощади нас, повелитель! Вот наши барабаны, возьми, повесь куда хочешь, играй на них, можно потише, для детских игр, можно привесить к ним бубенчики, чтоб на рождество были они заместо бубен. Нам-то, бедным, что до ваших господских распрей?.. И вот уже барабанщиков окружили, как зайцев, уже берут барабаны, складывают в кучу, а дон Иеронимо выкупает их у аллаха, ставя под благословение и право церкви… И вот битва уже почти затухает, и мавританские всадники покидают свои знамёна, усеяв ими Землю, как вдруг самый младший из рыцарей, почти мальчик, что всегда шёл впереди по дорогам славы, упал, пронзённый стрелой, застрявшей в его груди. Откуда прилетела эта стрела, господи? Она летела, тёмная, отыскивая свою цель, и столкнулась с мальчиком, успевшим лишь выпустить повод, схватиться за грудь и упасть под копыта своего коня на сырую землю.
Альморавиды оставили свой грязный, увядший лагерь. Угнали воющих женщин и перепуганных детей. Богатства, сокрытые прежде в сундуках, бросили они на кучи нечистот, и, чтоб добыть его, надобно теперь пройти по этим кучам. Епископ дон Иеронимо в задумчивости остановился над убитым мальчиком, унося его немногие грехи в знаке креста, осенившем юное мёртвое лицо; Альвар Фаньес опустил над ним непобедимое своё копьё; Перо Вермудес расстегнул на груди его кольчугу, словно чтоб легче дышалось; Мартин Антолинес, спешившись, закрыл ему детские, удивлённые глаза… Эти трое не пошли за добычей в шатры альморавидов, они выполняли закон и обычай рыцарей, подняв на щите маленький цветок храбрости. Всё заключилось для мальчика: битвы, жизнь, честь и слава, возвращение в Кастилию… Голова без шлема, шлем на руке, рука без шпаги, шпага, дремлющая по правую сторону, и позади — конь. Земля Валенсии уже не дышит для мальчика всеми своими ароматами, барабаны уже не гремят, ибо всё заключилось. Победа — это огромная тишина…
Там, наверху, на высокой башне, Химена, услышав крики разбежавшихся мавров, крепко сжала руки.
— Скажите, мои дуэньи, Родриго возвращается?
Родриго вернулся, весь пылающий храбростью, и все спешат к нему.
— Я победил в битве! — кричит он ещё издали жене и подымает руку, обагрённую вражьей кровью.
Кровь… Девочки упали на колени, взволнованные. Но боже, как радостен отец во всём богатстве своего подвига!
— Многие будут целовать тебе руки как вассалы, моя Химена. Смотри, мой меч ещё кровоточит, а Бабиека весь в пене. Позаботься о нём.
Химена ласково треплет Бабиеку по горячему загривку, а девочки испуганно вопрошают:
— Отец, отец, это и есть битва?
Потом все прошли в прохладные покои замка, присев отдохнуть на узорные скамьи.
— Отец, живите сто лет!
— Я буду жить, чтоб справить ваши свадьбы.
И Сид щедро раздаёт серебро дуэньям и прислужницам — по двести марок каждой. Химена останавливает его вопросом:
— Кто этот убитый рыцарь, которого несут на щите?
Кто этот мальчик, едва начавший жизнь и встретивший смерть? Боже, не её ли Диегито? Нет, нет, ведь он далеко, при дворе короля, и для врачевания его ран, наверно, хватает нежных женских рук… Но всё же Химена выходит навстречу траурному кортежу:
— Я буду тебе матерью хотя бы в смерти, мальчик…
Дни и ночи считали воины добычу. А Химена покуда молилась. Пышный шатёр Мохаммеда Родриго велел послать в дар королю Альфонсо, прибавив ещё двести лошадей и двести шпаг на седельной луке. Затем позаботился, чтоб каждому рыцарю досталось побольше золота и побольше славы. Затем предали земле убитых и уплатили церкви за её заступничество перед всевышним. Светильники собора горели ярко, питаемые превосходным маслом андалузских оливковых рощ. Химена, в дрожащем мигании факелов, уж и не знала как-то: а может, этот недвижимо лежащий юный рыцарь, угасшая плоть Кастилии, и в самом деле её Диегито, приручивший голубку в замке Бургоса? Её Диегито, что никогда больше не склонится поцеловать материнскую руку…