И девочки пошли прочь, оставив старую мавританку с её зловещим гаданьем горестно качать головой и бормотать что-то на своём языке уже в одиночестве.
— Не говори матери ничего.
— Да нет, скажем всё, так мы предотвратим зло.
— А ты разве веришь тому, что сказала гадалка?
— Да ведь отец верит, что если птицы летят по правую руку, так быть беде. А вдруг нас обвенчают и всё сбудется?
Девочки, внезапно став серьёзными, остановились. Им представилось, как холодно и страшно одним, нагим и покинутым, в дубовой роще, где они никогда не были… Как муравьи ползают по их голым ногам… Как они кричат, кричат в тёмном лесу, и никто их не слышит. Кто ответит им? Здесь только коршуны в небе кружат да мошкара шуршит в листве. Здесь одиночество со всеми его страхами ждёт прибытия дочерей Сида…
…По фруктовым садам Валенсии плывут душистые запахи полудня. Золотые слепни и лёгкие пёстрые бабочки весело летают с цветка на цветок. Химена повернула голову и взглянула на подошедших дочек.
— Ну вот, всё платье изодрали о кусты!
Девочки робко остановились:
— Родная…
— Не жаль платья-то?
— Родная… Скажи, ты помнишь свою молодость?
Химена удивлена вопросом.
— Скажи, тебе предсказывали что-нибудь перед свадьбой?
— Девочки, кто ж может уберечься от легенд? Говорили мне, да и сейчас ещё ходят слухи, что Родриго Диас убил моего отца, графа Лосано, которого за красоту прозвали «Прекрасным». Это всё выдумки служанок на кухнях да хугляров на больших дорогах. Рассказывают, что мой свёкор, Диего Лаинес, оскорблённый моим отцом, захотел испытать храбрость своих сыновей и укусил каждого за палец, на котором обычно носят кольцо. Старший и средний застонали и испугались, но младший — Родриго — гневно воскликнул: «Лучше добром пустите, отец, а не то я убью вас!» Услышав такие речи, старик похвалил сына за мужество и поручил ему защиту своей чести. И Родриго схватился в поединке с графом, который встретил его презрением, назвав мальчишкой. Тогда Родриго вонзил своё короткое копьё в горло графа и принёс его голову в дар Диего Лаинесу.
— Родная, и это правда?
— Я уж сказала вам, что выдумки. Хугляр сложил такое сказание, и в нём ещё описывалось, как я, растрёпанная, обезумевшая от горя и жаждущая мести, пошла к королю и сама потребовала свадьбы с рыцарем, убившим моего отца и тем оставившим меня одинокой и без защиты.
— А это было?
— Да говорю вам — сказки бродячих певцов-хугляров.
— Так мы выйдем замуж?
— Конечно, девочки. Король Альфонсо уже выбрал вам в мужья инфантов Каррионских Фернандо и Диего.
— Ах нет, родная, нет! Не надо нам инфантов! Они нас бросят в роще Корпес!
— Что вы говорите, безумные?
— Мы говорим…
Но они ничего не сказали. Химена решила, что это какие-нибудь детские бредни.
— Родная, а что там за рёв страшный, во дворе?
— Львов привезли. Из пустыни. А они привыкли к свободе и рычат в клетках.
Химена всей душой прислушивается к шумам и звукам Валенсии. Настоящим и прошлым. Дворец Вильянуэва полон забытых эхо, когда-то кем-то обронённых фраз и слов. Они звучат в тишине и пугают. Нет, Валенсия это ещё не её город.
Трудно привыкнуть к новым пространствам. Иногда Химена застаёт своих служанок чинящими бельё, чтоб дольше прослужило, как когда-то, и смеётся вместе с ними над тем, как трудно привыкнуть к богатству. Перемена была такой резкой, словно реку повернули вспять. И жизнь Химены течёт теперь по новому, незнакомому руслу, которому ей пока ещё трудно довериться. Отзвуки чьих-то голосов слышатся ей в гулком воздухе залов Алькасара, по которым она проходит словно с опаской. А вдруг опять загремят боевые трубы Сида? А вдруг все эти мавры, такие торжественные в своих ослепительно-белых плащах и высоких как башни тюрбанах, захотят отобрать у Сида завоёванный им город? Неспокойно на сердце у Химены. Сколько богатств скрывают все эти сундуки… А вдруг как-нибудь утром она проснётся в тюрьме, дрожащая от холода, нищая и гонимая, как и прежде? По вечерам Химена опасливо прячет дрожащие руки в тонкие покрывала постели, в золотое шитьё, в узорную парчу. Всё, к чему ни прикоснётся, кажется ей призрачным, даже маленькие изящные бутыли и кропильницы мосарабской работы. Кто б мог сказать, что ей, изгнаннице селенья Бивар, будут подавать богатые яства на роскошных блюдах, что хлебы для неё будут замешаны из тонкой муки, что кувшины для умывания рук будут для неё выписывать из Багдада, а шелка — из Китая, что накидки из тяжёлой парчи станут застёгивать на ней драгоценными пряжками, что ожерелья её будут из лучших жемчугов, а на запястье у неё загорятся рубины, что плащи её будут подбиты мягким беличьим и куньим мехом?! Химене как-то холодно от всего этого. Ей кажется, что у Сидовой победы — змеиное жало… Ей ещё не ясно как-то — гостья или хозяйка она в Валенсии. Родриго тоже хмурится зачем-то. Правда, когда солнце скрывается и Родриго приходит к ней, Химене, он словно сбрасывает с себя заботы целого дня. В сущности, все эти завоевания и победы — мужское дело. Ей, женщине, незачем и думать про это. Однако уже долгие месяцы как она здесь, а всё не может разобрать — доволен ли Родриго. «Родриго, разве не пришло время наверстать то, чего лишены мы были в молодости?»