Химена смотрит на Родриго, сидящего в своём высоком кресле, и не понимает, отчего он сегодня так хмур.
— Родриго, ты ещё не обрёл покоя?
— Нет, покуда предатель дышит.
…Как-то раз валенсийские знатные мавры явились во дворец Вильянуэва.
— Вы привели мне того, кто предал своего короля?
Маленький мир Валенсии, требующий такого пристального внимания и изучения, склонился перед Сидовой шпагой.
— Какое наказание назначили бы вы сами убийце короля?
Беспокойные глазки мусульман спрятались за приспущенные бледные веки:
— Мы бы закопали его в землю по пояс и сожгли.
И зрачки знатных мавров сверкнули обидой за прошлое поражение.
— Вы мне отдадите его, чтоб исполнить закон?
Слова Сида звучали просто и грубо, без всякого лоска, для ушей знатного Аль-Уакаши, или Бен Таира, величественного старика, бывшего ранее королём Мурсии. Никакого красноречия, никаких цветистых формул, никаких пышных сравнений — режет то, что думает, и всё тут.
— Говорите: да или нет.
Знатным маврам, привыкшим к шёлку изысканной речи, показалось, что они говорят просто со свинарём каким-то или с овечьим пастухом… Они сказали, что да.
Эти горящие косые взгляды всколыхнули душу Химены. Когда мавры ушли, она спросила Воителя:
— Что ж, мы и всегда будем жить среди врагов?
…Приказ об аресте мятежного визиря был встречен бурей протестов. Двери домов со стуком захлопывались, песни смолкли. Кастильские рыцари на всякий случай облачились в кольчуги. Сид сел на своего Бабиеку и объехал всю окрестность. Мусульмане наводнили мечети, и в течение всего дня только и слышно было что шелест их босых ног по гладким полам.
Химена с этого дня жила, как в дремучем лесу. В глубине садов Вильянуэвы воздвигли тюрьму для преступника. Не особенно думая о побеждённых, победившая партия заняла все посты и выбрала судьёй почтенного Аль-Уакаши. В маврах пробудились их уснувшие было чувства, и вся мавританская Валенсия горько оплакивала предателя.
Когда Сид вошёл в покои Химены, та только что достала из сундука своё мавританское зеркало и пристально глядела в него, словно ища последний очерк лица убитого короля Алькадира.
— Ты слышишь, что происходит?
Химена поняла, что это не шум сада стоит в её ушах, а гул сотен голосов.
— Бен Гехаф? — только и спросила она.
— Я не виноват, это они. «Таков закон Корана. Он будет сожжён заживо».
— И теперь?
— Они сжигают его.
Химена закрыла глаза руками. Образ Криволапого так явственно встал перед нею… И почему-то подумала о сыне, Диего. А если его возьмут в плен?..
— А если пленный — христианин? — вырвалось у неё.
Родриго оправдывался:
— Я — солдат…
— Тяжкая доля, — отозвалась Химена.
— Раньше тебя так не пугала смерть.
— Раньше я не слышала её так явственно…
Плач и сетования сливались с шумом ветра. Родриго хочется объяснить Химене, чтоб поняла… Но Химена не слушает. Если дон Диегито будет взят в плен, какими пытками будут его пытать в соответствии с мусульманским законом? Не раз слышала она рассказы о свирепых набегах мавританской конницы, появляющейся всегда как раз в тот момент, когда хлеба особенно пышны. Тысячу раз рассказывали ей, как мавританский король Севильи разводил на своих балконах и галереях цветы, посаженные в черепа убитых врагов вместо корзин. Господи, сколько жестокостей… Химене казалось, что ей уже известны все… А если ещё не все?..