— А не лучше бы было тебе жить в мире среди мельниц Убьерны? Ни овёс, ни пшеница, ни ячмень никого не ранят и не убивают. Только человек убивает.
Воитель, задумавшись, молчит. Да, переменилась его Химена. Жалеет предателя, как странно… Убийцу короля, разбойника, вора… Стара, что ли, стала, всех жалко… Ну же, Химена, вспомни, что ты жена Сида Воителя!..
Но все ароматы валенсийских садов не могут заглушить страшного запаха тлеющей человеческой плоти. Никакие драгоценные курильницы из Персии тут не помогут. Даже Сид почувствовал приступ тошноты. О, если б Химена знала всю правду! Мавританского кади зарыли в землю по пояс, обнажённого, и окружили кольцом огня. Так дети убивают скорпионов. Сначала язычки пламени были крошечные и дрожащие, они только светили, но не жгли. Потом их стали разжигать смолами и сухими травами. Несчастный начал кричать, слёзы брызнули из его глаз, мгновенно высыхая на опалённом лице. Вначале крики его напоминали жалобный стон, но вдруг дикий вой вырвался из его горла: это вспыхнула борода, и только в тот момент, когда его острый лисий нос вдохнул последнюю каплю воздуха, он понял, что никто не придёт ему на помощь и так и суждено ему погибнуть в огне… Всё кругом словно вымерло. Музыка смолкла. Никто не подошёл дать умирающему воды… Ни одного друга… Лишь на миг блеснула осуждённому обманчивая надежда, когда пришли вывести его из тюрьмы на свет дня. Он увидел небо, солнце, море с рыбачьими лодками. Он поверил, что аллах защитит его. Ему показалось невозможным, что вот сейчас он потеряет свой голос, свои движения, свои мысли — всё… И как раз в ту пору, когда Гвадалавьяр покрывается светящейся чешуёй и растекается по оросительным каналам средь розовых олеандров!.. Как можно умереть, когда птицы летают над зелёными деревьями и ещё не вернулись голуби, посланные им с вестью за границы Сидовых владений? Какой прекрасной показалась Бен Гехафу земля! Прекрасной, как никогда. Неужели среди всего этого горячего трепета только его сердце должно остановиться?.. Спотыкаясь, побрёл Бен Гехаф к месту казни.
Химена заткнула уши, чтоб не слышать воя человека, гибнущего в огне. Родриго молчит. Слышны шаги за дверью — это принесли богатства, которые скрывал изменник. Сид был прав — это невиданные сокровища. Сейчас они — у его ног, и все толпятся вокруг, стараясь разглядеть получше. Господи, сколько золота льётся из глиняных кувшинов! Химене слепит глаза. Разбейте кувшины, пусть богатство короля Алькадира расскажет нам свою историю!
— Господи, сколько сокровищ! Я так и знал, что старый мошенник ничего мне не отдал из украденного клада. Лжец! Как нагло клялся, что ничего не утаил для себя.
Родриго, довольный, взглянул на знатных валенсийцев, принёсших клад. Они тоже не казались слишком расстроенными. Родриго широко улыбнулся в свою пышную бороду.
— Глядите-ка, пёс ухватил недурной кусок!
Мавры, кланяясь, удалились. Им-то из всего этого богатства не досталось ничего, ибо всё разделили между собою христиане, как добычу победителей.
Когда Химена уходила на покой, Родриго, широко улыбаясь, протянул ей драгоценный пояс султанши Зобеиды, из кожи скорпиона, украшенный драгоценными камнями.
— Возьми, честная моя жена.
Дуэнья Адосинда вскрикнула и подалась вперёд, словно затем, чтоб удержать руку Сида, протягивающую Химене дивный подарок… Что увидела она? Красоту или судьбу? Золотая лента извивалась в воздухе как змея, горя разноцветными отсветами своих каменьев, и никто, глядящий на неё, не осудил бы в эту минуту Бен Гехафа, не пожелавшего потерять подобное сокровище.
— Возьми, Химена. Этот пояс твой.
— А раньше чей? — спросила Химена.
Все посмотрели на неё как на сумасшедшую, но ей в эту минуту привиделась отрубленная голова короля Алькадира, плавающая в водоёме… или в мавританском зеркале, которое теперь тоже, как говорят, принадлежит ей. Рука, протянувшаяся было за поясом, бессильно повисла… Химена хотела сказать что-то, но лишь проглотила слюну… И вдруг опрометью бросилась прочь…
А тем временем арабские поэты уже складывали стихи про все эти события, и слёзы валенсийских мавров омывали вину Бен Гехафа, убийцы короля, превращённого очистительной работой пламени в чёрную виноградную лозу.
— Диегито, сынок! Наконец-то! Какая беспредельная разлука!
Дон Диегито целует руки матери. Он приехал повидать семью. У него уже крошечная бородка и столь же крошечные усы. Лёгкая улыбка проступает на его губах. Он выглядит заправским сеньором, познавшим радости жизни. Соколята и голубки его уже не интересуют. Мать смотрит на эту бурно расцветшую нетерпеливую юность, и ей становится даже немного страшно. Ей мнится, что все дворцы Валенсии окажутся тесными для этой безудержной юности, а в окрестных переулках глаза укутанных в муслин молоденьких мавританок не раз встретят взгляд сына Сида и не одно округлое тёмное плечо почувствует прикосновение его крепкой руки. Вести, привезённые сыном, горьки: королю Альфонсо не везёт в сражениях с альморавидами. Маленькие арабские королевства одни вслед за другими прекращают междоусобные распри, примирённые между собой свирепым вождём правоверных, врагом поэтов и философов, весельчаков и влюблённых. Король Альфонсо рядом с мавританкой Заидой, дочерью короля Севильи Мотамида, преследуемого и загнанного в глухой угол географической карты посланником всемилостивейшего аллаха, любит теперь восклицать, глядя, как резвится в саду Санчо, сын двух кровей: «Это не меня разбил Юсуф, а их».