Яростно текущие грязевые потоки стирают ручейки и образы, созданные воображением хугляра. Голова его клонится на грудь. Он задрёмывает. Отец и мать детишек тихо шепчутся о чём-то и, так как падает ночь, торопятся окончить свой скудный ужин, умещающийся в маленькой суме. Беззубый нищий хочет разделить с ними трапезу, но хугляр, сломленный дрёмой, уже растянулся на земле и положил голову на суму. Ему кажется, что он слышит подземный гул и все голоса земли. Сон, просторный и гостеприимный дом для всех бездомных, приемлет его. Дождь всё падает, мягкий и печальный. Ничего уже не видно и не слышно. Свадьба дочерей Сида звучит теперь лишь в воображении странников. Что ж остаётся странникам, кроме воображения!..
Под выступом крыши они — как в водяном дворце. Теперь дождь тише и мельче. Если к дождю не прибавится холод, бездомные могут спать спокойно и видеть прекрасные сны. Так, спящими, и застало их солнце. Спокойно, безмятежно спящими.
— Ты ещё спишь, хугляр?
— Хотел бы уснуть, да песни бродят в голове. Так и просятся в струны.
— Откуда ты родом?
— Отец был из Мединасели, а сам я из Бургоса. У меня уж сын есть.
— Что ж ты оставишь ему в наследство?
— Песни.
— Другим ещё меньше. Долго будет свадьба?
— Много дней. Опять не веришь, беззубый?
— Мне б милостыню собрать побольше. А ещё я хочу увидеть Воителя.
— Как-то раз в Бургосе я беседовал несколько минут с Альваром Фаньесом. Хотел узнать, правда ли та сказка, что мне рассказывал про одних евреев-ростовщиков мой отец, а рыцарь рассердился и ускакал.
— Кто ж поймёт их, рыцарей… Мы, простые люди, не понимаем ни гнева их, ни радости.
— Не понимаем? А отчего ж складываем про них песни?
— Каждый по-своему зарабатывает свой хлеб. А мне нравится складывать песни. Я сочиняю, а господа улыбаются, коль я их похвалю. Если б ты знал, сколько у меня уже в голове бродит стихов про свадьбу дочерей Сиде! Вот послушай: «Приезжают инфанты де Каррион и…»
— Да ведь не они, а женихи из Барселоны и Наварры! Ты уже лжёшь, хугляр?
— Какая важность! Если бы в наших песнях одна правда говорилась… Я даже льва сочинил — он напугал инфантов, и они у жён защиты просили. Я этих инфантов сочинил трусливыми и завистливыми, они из мести Сиду привязали его дочек к деревьям в дубовой роще Корпес и избили ремнями, а потом пришёл Нуньо Густиос и вызволил бедняжек. Сид требует от короля наказания инфантов…
— И Сид поедет в Кастилию?
— Поедет. И будет защищать свою честь на собрании кортесов, и сразится за неё…
— Молчи, хугляр, мне уж хочется слушать песни твои, а не рассказ.
Беззубый засмеялся, порылся в своих лохмотьях и протянул хугляру полную ладонь орехов. Солнце всходило на небе.
— Уж петухи поют.
— День зачинается.
— Теперь начнутся благословения, пожелания, славословия, состязания, турниры, игрища и бой быков. Тебя пригласили?
Хугляр радостно смеётся, ибо праздник — у него внутри.
— А ты собираешься туда, беззубый?
— У меня нет ни виуэлы, ни лютни. Только раны.
— Кто ты?
— Не знаю… Эрнан, Мартин, Гарсес, Сальвадор… Забыл, как величали. Когда я видал Воителя в первый раз, он ещё не подвязывал бороду золотым шнуром. Слушай, ты в песнях своих помянешь нас, старую Сидову дружину? Можешь сказать, что мы все убиты, но не побеждены.
— А ты?
— А я разве побеждён?
Хугляр поправил на плече мешок.
— Ты идёшь на свадьбу, хугляр?
Хугляр задумчиво потрогал свою лютню.
— Да я так думаю: зачем идти, раз я уж всю свадьбу в мечтах видел…
— Ешь и пей.
— Я так кончу песню: «Налейте вина, коль жалеете денег». Тебе нравится?
Беззубый взял мех с вином, и только слышно было, как оно струится ему в горло.
Они простились, и хугляр пошёл обратной дорогой к своей Кастилии ткать нить легенды в первых лучах зари.
ГЛАВА VII
Химена уже не подымается на башню. Адосинда стала молчаливой. Диего, живший среди рыцарей отца до тех пор, пока альморавиды не перешли в четвёртый раз Гибралтар во имя справедливого и всемилостивого аллаха, вступил в войско короля Альфонсо в дружине, которую Сид выслал защищать христианские земли.