Материнской любви Химены исполнилось уже двадцать два года. В день своего рождения сын пришёл к ней и опустился пред нею на колени, и Химена подарила ему коня, быстрого как сокол. «Мне бы надо подарить тебе ещё голубку, пёстренькую, как та в Бургосе, да в Валенсии все голуби — белые». Когда сели за пиршественный стол, Родриго поставил перед сыном новый бокал — большой, украшенный мелким и крупным жемчугом. Сокровища воина, завоёванные в боях, богатство, которого уж не сочтёшь… Сид очень смеялся над юношами, что знали о старых битвах только по сказаниям хугляров. «У меня никогда не было своего королевства… Я так сказал тем, кто были хозяевами Валенсии в тот 1094 год, когда я их победил. Надо слушать побеждённых и советоваться с почтенными старцами, что нас окружают. Запомни это. Если ты надменен и несдержан, они повёрнут тебе спины и откажутся быть твоими вассалами. Если ты будешь действовать согласно справедливости и прислушиваться к тем, кто помогает тебе своим трудом, тебе будут повиноваться и исполнять желания твоего сердца». Диего был взволнован и плохо слушал отца. Для него Валенсия казалась слишком уж просторным домом. Сын Химены не был здесь столь счастлив, как того желал его отец. Он был создан для мечтаний, и порою даже счастье становилось для него горьким… Однажды вечером к нему привезли ту девушку из Леона. Он положил руку ей на плечо, поцеловал её. Она застонала. Он удивился: «Ты грустна? Плачешь? Тебя не радует, что я привёз тебя в королевство моего отца?» Она так печально и покорно ответила: «да, да», что стёрла все счастливые дни, проведённые ими вместе. «Ты не довольна?» Девушка комочком опустилась на пол: «Я плачу, потому что не ты вернулся в Леон, а послал за мною». Дон Диего похолодел. Он увидел, что в сердце девушки есть место и для других, не для него одного — для матери, для родной улицы, знакомых обычаев, самого воздуха Леона… Он не отослал девушку, но оставил её при себе как воспоминание, по рыцарскому праву. Он приходил к ней, когда кровь в нём играла, и мало-помалу образ леонской девушки поблёк в его душе, хоть она и не заметила, что её возлюбленный потерпел первое поражение. И всё вокруг как-то побледнело для дона Диего. Словно судьба его остановилась и дерево жизни перестало приносить свои прекрасные плоды… Вот потому-то в день своего рождения так рассеянно слушал Диего слова отца о военных подвигах — первое разочарование он уже испытал… Воины Сидовой дружины хвастались лёгкими победами над еврейками и мавританками, они по ночам привязывали своих коней не к одной двери на какой-нибудь дальней окраине Валенсии… У Диегито была леонская девушка, целые дни проводившая рядом с дуэньей, которая по целым дням ткала, в то время как ветерок воспоминаний тревожил душу юной пленницы. Почему сыну Сида нравилось молчаливое созерцание, почему так часто бывал он во власти мечты?.. Отец рассказывал о героическом прошлом, а сын только и ждал удобной минуты, чтоб встать из-за стола и уйти, оставив всех своих родственников восхвалять наперебой друг друга и самих себя. Но уйти было не так-то просто, а Сидовы пиры были долги. За столом прислуживали уж не монахи и не поварята из монастыря Карденья… Химена вспоминала иногда о прощальном обеде в монастыре, с таким тщанием и искусством приготовленном отцом Мундо. И как тогда пели: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!..» Но жареные ягнята, сочная козлятина и сладкие сиропы теперь только в воспоминаниях. Здесь пища другая, другие гости, другие слуги, другая музыка. Тягучая, воркующая, сонная. Иногда чтец читает по какой-нибудь большой книге летопись старых подвигов знаменитых королей других королевств. Иногда Сид спорит о праве и справедливости, требуя, чтоб занимаемые селения и замки не пустели и чтоб ими управляли по законам, признаваемым самими побеждёнными, тогда они будут добрыми вассалами… Химена порою слушает, порою мечтает. У неё всегда одно дело — ждать. Теперь она ждёт вестей из Барселоны и Наварры, куда уехали дочери. Тяжко на душе у Химены. Что-то важное в её жизни осталось позади. Опустился какой-то занавес, погас какой-то свет…
Диего нетерпелив. Его не привлекают большеглазые мавританские певицы, а хугляры, восхваляющие того, кто лучше заплатит, раздражают его. «Дитя моё, но ведь всё это — для тебя», — с упрёком сказала Химена, когда он резко поднялся, чтоб уйти. Зал весь полнился музыкой. Пришли танцоры. Игрища и турниры мавров и христиан были в тот день так полны изящества, что Сид был в восторге. Явились фокусники с мохнатыми обезьянками, глотали огонь, стояли на голове, на руках, забавно боролись. Лилось горячее вино, и губы рыцарей в трепетном наслаждении касались серебряных бокалов, а бороды были уже все забрызганы разными напитками и соками, и запах чеснока казался приятнее любого аромата.