Мы говорили выше о трёх гранях центрального образа книги и связанных с ними стилевых слоях. Но есть ещё одна грань, ещё одна Химена, быть может главная, с которой связана общая направленность всей повести. Это простая душа, ощущающая своё кровное родство с простыми женщинами из народа, жёнами Сидовых воинов, как и они, мужественно, стойко и кротко переносящая разлуку со всем, что ей дорого, не сетующая на своё одиночество, лишения и беды, чистотою, добром и силой духа одна поднимающая и воспитывающая детей, идущая со скромной и благородной готовностью на любые жертвы во имя любимого и святого дела, которому посвятил он свою жизнь, сама готовая отдать и труд свой, и жизнь свою за любимую родину, за то, чтоб была она свободна и покойна, чтоб жилось в ней широко и радостно таким вот простым людям, крепкими корнями связанным с родной землёй. Химена, такая, как многие, счастливая тем, что она — такая, как многие; Химена, чей удел терпеть, с достоинством, без слёз, без жалоб, и ждать любимого в своём гордом одиночестве, долгие годы ждать, ждать, ждать… Не так ли ждали своих мужей с поля битвы тысячи и тысячи женщин во время гражданской войны в Испании, не так ли ждали во время нашей Великой Отечественной войны? Образ Химены — женщины из народа, рождённый ещё безвестными певцами средневековья, распевающими по дорогам Испании романсы о Сиде, находит в книге современной испанской писательницы своё лирическое, поэтическое, тёплое воплощение. Мы видим Химену, неудержимо любящую жизнь, обожающую весёлую песню и задорную шутку, встречающую звонким смехом возвращение стад, радующуюся, как крестьянская девчонка; при виде милых своих овечек, с переполненным сердцем упивающуюся наивными и прекрасными обычаями народных празднеств:
«Здравствуйте, мои жесткошёрстые, милые вы мои! Вы пришли, не подав заранее весточки, как те, что возвращаются домой. Здравствуйте, мои курчавые, рыжие, коротконогие, круглоголовые… Да какие же вы пропылённые, перепачканные после долгих переходов по пустынным равнинам Кастилии в поисках пастбища… А уж в горле-то у вас пересохло, верно, по долгой дороге…»
Народные сцены, такие, как встреча стад, описание празднеств, беседы простых людей, — лучшие в книге, лучшие и самые современные, несмотря на архаичность описанных в них обычаев и целый ряд архаических выражений, встречающихся в них. Ибо они выражают характер испанского народа, те лучшие его качества, о которых говорил в предисловии к первой книге Марии Тересы Леон о Сиде Фёдор Кельин, — честность, прямоту, горячую любовь к родине…
«В Испании лучшее — это народ», — писал Антонио Мачадо. Книга Марии Тересы Леон «Химена» ещё раз подтверждает эту высокую мысль.
ХИМЕНА
ГЛАВА I
Над кровлями монастыря Сан-Педро де Карденья распускается цветок дыма, стелется по черепице и уплывает вверх в льдисто-холодную голубизну. Жаровни в монастырской кухне пышут жаром. Угас в воздухе пронзительный визг животных, принесённых в жертву на алтаре обильной трапезы, и большая, глубокая печь искрит и брызжет пряным запахом горящего дрока и можжевельника. Мальчики-служки, восторженно облизываясь, глядят, как ароматный жир каплет в бурно красные языки очага, стихающие, залиловев, по острым краям сучьев. Ах, если б в аду, конечно же расположенном под землёй города Бургоса, было так же тепло, как тут, в монастырской кухне, и создания холодной этой земли, продуваемой всеми ветрами, могли хоть там обогреться! Кто б отказался от такого наказанья за грехи свои? Во всяком случае, не мальчики-служки, которые, выходя из монастырских ворот на свет божий, чувствуют, как слова их превращаются в льдинки, а уши и носы краснеют, как томаты. Здесь все завидуют тем, которые служат на кухне, при больших котлах. Ну до чего ж повезло мальчишкам, что день-деньской проводят в душном тепле монастырской кухни под начальством отца Мундо, подавая ему разные там перцы и укропы для приправы!
Сегодня отец Мундо всё ворчит, повторяя как припев слова, вырвавшиеся у него утром, когда он впервые услышал новость: «Святой отец! Они у нас всё стадо поедят и свинарней закусят!» Но верный долгу, он покорно взял свой рог, звуку которого привыкли повиноваться пастухи на самых дальних пастбищах, и затрубил, тем повелев им ворочаться нынче раньше обычного из окрестных дубняков.