Химена дотронулась до лба сына, как делала когда-то в монастыре Карденья или в холодной темнице бургосского замка. Всё в ней вдруг заныло. Сын уходил!.. Она поглядела ему вслед, когда он торопливо покидал залу, на ходу накидывая на плечи алый плащ, подбитый дорогим мехом.
Праздник продолжался без него. Все теперь шумно хвалили изжаренного на вертеле кабана, сдобренного терпкими приправами. Кто ж мог заметить боль материнского сердца?
На следующий день Химена приказала проследить, куда ходит сын, и открыла существование леонской пленницы. Она отнеслась к открытию как-то равнодушно и до самого того дня, когда Диего ушёл с дружиной, уже не вспомнила о девушке.
Какой одинокой чувствует себя Химена! Все вещи смотрят на неё враждебно, тайно нашёптывая ей что-то, чего она не умеет и страшится понять. Пол скрипит под ногами, двери всё время нескромно раскрываются, занавеси зловеще колышутся. Словно мало печали одиночества… Химена чувствует, как слабеет в ней сердце — устало биться. Как пустынны все эти террасы, выходящие на море! Море… «Взгляни, моя Химена, это — море». Как ласково положил тогда Сид свою тяжёлую руку ей на плечо! Теперь он никогда и не заходит к ней. Трудно сохранить хлеб, завоёванный в бою! Всё как-то вдруг, незаметно рассеялось — Химена даже удивиться не успела. Девочки ускользнули в какие-то далёкие королевства, счастливая молодость пролетела в короткое мгновение. Какой путь остался? К смерти? Глаза Химены часто смотрят теперь в одну точку. Ей кажется, что там, среди зелени, кто-то ждёт её. Вот и теперь… Химена хлопнула в ладоши, и пришла Адосинда. Они накинули плащи (попроще и подешевле) и вышли на улицы города.
Здесь дышится свободнее. Химена идёт на свидание с водяными струями, с лёгкой лаской ветра. Пойдём скорее, Адосинда, что ты так мешкаешь! Пройдёмся по солнышку, что светит так жарко над домами, над хижиной, где леонская пленница, верно, ещё дремлет. Мне кажется, что на этих улицах остался след дона Диегито. Всё в молчании. Даже новый колокол собора безмолвен, словно и его разморило от жары. Стрижи носятся стремительно, производя крыльями ветер. Единственный ветер. Никакой другой не коснётся раскалённых стен домов. Горячее дыхание зноя томит Валенсию. Пойдём, Адосинда, взглянем на прекрасные глаза, покорившие моего сына, послушаем музыку голоса, околдовавшего его. Эта девочка страдает от той же раны, что и моя, — раны отсутствия. Скорее, Адосинда, мне любопытно взглянуть на это создание.
Когда постучались, старая дуэнья встретила гостей неласково: кто такие?.. «Хозяин этого дома далеко. Впустить не могу». Однако впустила и отступила к стене, давая дорогу… «А девочка чем занята?» Химена пошла вперёд, не ожидая ответа, опустив в протянутую руку старухи золотую монету. Что делает девочка? Стонет даже во сне. На висках её пот смешивается с ароматом восточных притираний. Травинка, увядшая, не успев вырасти… Нежные ресницы и бледные щёки так бесцветны… И это — бесстыдная?! Это — падшая?! И много ли таких, как она? Шмель пролетел, жужжа. Старуха отогнала его: «Ш-ш-ш, разбудишь! Ей нельзя просыпаться». Не несёт ли это существо под сердцем что-нибудь моё? Химена пришла, чтоб разгадать это. Старуха, словно поняв немой вопрос гостьи, отрицательно кивает головой. «Жаль!» — вслух произносит Химена, топкой белой рукой отгоняя шмеля, чтоб не нарушил сон леонской девочки. «Пойдём, Адосинда!» Да, пойдём.
Жара понемногу спадает, ветер с моря подул, даже олеандры словно оживились в ожидании вечерних теней, наплывающих откуда-то издали. Куда ж мы ушли, оставив пустым замок, завоёванный Сидом? Пускай спит девочка из Леона. Дон Диегито где-то далеко-далеко мечтает о ней, скача по дорогам со своей дружиной. А ночью, чтоб забыться, уснёт рядом с какой-нибудь красоткой с ускользающим взглядом, ощущая под руками её горячее тугое тело и вспоминая холодные тонкие пальцы девочки из Леона. И всё забудется: что та, любимая, тоскует по родному дому, что у этой, желанной, он не первый. Всё сгорит в этом огне, и любовь будет держать его в жизни, не отпуская в смерть… А потом Диегито снова сядет в седло и будет переживать горечь разлуки, а дорога побежит всё дальше и дальше, унося его от девочки из Леона и от её далёкой любви… И, наконец, ровный бег коня успокоит мысли и чувства Диегито, и он пустится вскачь — догонять других рыцарей, чтоб отдохнуть душою в весёлой и бурной мужской беседе…