Родриго де Бивар ещё дышит. Из бороды его, которую он уже не подвязывает золотым шнуром, дыхание его вырывается с трудом и хрипом, как у простого сына земли. О, Сид, слава ещё придёт к тебе снова, и будет она безгранична, знай это, изгнанник без родины, храбростью и стойкостью своею сумевший воздвигнуть королевство и умереть, не пряча лица! Химена смачивает губы умирающему и, сама не зная почему, называет его Диего.
С кем теперь говорить, в чьи глаза теперь смотреть Химене? …Родриго, возьми мою жизнь, унеси с собою мой образ, пусть он видится тебе во время твоего сна. Как буду я самой собою без тебя? Не удалось тебе вернуться в милую Кастилию, все наши мечты порвались теперь, Родриго. Как ждала я тебя в одинокие ночи моей монастырской жизни, как поздно вернулась ко мне моя любовь, укрывавшаяся за столькими делами и обязанностями! Никто не виноват — ни инфанта Уррака, ни король Альфонсо. Чему быть, того не миновать, и всё уже миновалось. Кто виноват? Бог? Он посылает нам свет солнца днём и луны — ночью, дарит нам прохладу и дрожанье тополей, даёт нам жажду, чтоб пить воду, и голод, чтоб есть хлеб. Он привлёк к тебе друзей, он наслал на тебя врагов. Он лишил тебя милой Кастилии. Теперь он берёт тебя за руку… Я б хотела, чтоб ты умер незаметно и чтоб говорили только о жизни твоей, а не о смерти. Пусть смерть твою буду знать только я одна. Вот как теперь: ты сидишь в кресле, я грею твои ноги в своих руках. Унеси меня в глазах твоих, Родриго, когда, закрывшись, они увидят всё. Унеси навсегда, на века, века и века. Унеси меня молоденькой девушкой с распущенными по плечам волосами, ставящей свою подпись рядом с твоей на документе, по которому ты отдавал мне всю жизнь в обмен на мою чистоту. Унеси меня всадницей на белой лошадке, едущей через астурийские горы во владения моего отца, уже неся под сердцем того, чьим отцом был ты. Унеси меня кормящей грудью маленького сына, когда ты так поспешно закрыл дверь, чтобы никто, кроме тебя, нас не видел. Унеси меня затворницей монастыря Сан-Педро де Карденья среди светильников и пенья петухов на заре того дня, когда ты уходил преследуемым, нищим, человеком без родины, вместе со своей дружиною — в изгнание. С какой радостью вернула б я эти долгие ночи ожидания, когда ты зарабатывал свой хлеб в боях! С какой радостью я снова чувствовала бы кровавый след от кандалов для того, чтобы ты ещё раз сказал мне «Химена!». Но ты молчишь теперь, король завоёванного тобою королевства. Во дворе стоит твой конь Бабиека, ожидая, что ты призовёшь его на последнее сраженье. Твои мечи Тисона и Колада никак не хотят ржаветь. Твой сын Диего ждёт тебя. Я знаю, жители Валенсии будут плакать по тебе, хоть некоторые уже замышляют заговоры и интриги, чтоб развернуть их, когда ты уйдёшь. Хугляры ещё молчат, но скоро они запоют о тебе. Все готовы к твоему уходу. Только я не готова. Не готова к тому июльскому рассвету, когда сады проснутся в тумане и столько птиц избороздят небо, когда рыбаки принесут тебе свои дары, чтоб порадовать тебя и заставить жить и дышать. О Родриго, ведь это не впервые провожаю я тебя в твой смертный час! Сколько раз видела я тебя убитым на поле брани! Молодость моя увяла в этих видениях. Сколько раз слыхала я топот копя без всадника — весть о твоей гибели! А в этих дворцах, что ты завоевал для меня, я чувствовала себя такой чужой… Христианка среди мавров… Капля в море… Я помню, как простые женщины плакали по своим мужьям, ушедшим с твоей дружиной. Все спрашивали: где мой Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор? Они тоже были плотью твоих побед, эти простые женщины, как и я снедаемые виденьями и страхом за любимого. Я так боялась дурных вестей: даже велела молчать хуглярам, запретила нищим и пастухам рассказывать, что они слыхали в пути. Бедные женщины! Они носят траур по своим мужьям. Теперь и я надену траур, Родриго. Как буду я жить без тебя? Чем оправдаю продолжение своей жизни? Остались только молитвы монахов, и солнце больше не светит. Мне не нужны монахи, мне нужны твои друзья. Видишь, как все они опускаются пред тобой на колени? Здесь и Нуньо Густиос, и Альвар Сальвадорес, и Мартин Антолинес, и Галиндо Гарсия, и Перо Вермудес, и Альвар Фаньес Минайя. Ты оставляешь их мне. Вот они осеняют лица крестом, стоя на коленях у изголовья твоей смерти. Сколько важного не успели мы с тобой сказать друг другу! Теперь уж не скажем, как жаль… Я целую твоё холодное лицо, друзья целуют твою руку. Ты здесь, хоть тебя и нет. Прощай, мой повелитель, любовь моя!..