Здесь, в глубоком тылу, выросли цены на чай и говядину. Железо-прокатный завод работал для военных нужд в две смены, и трубы его чадили теперь непрерывно, а шум мешал горожанам спокойно спать по ночам. Некоторые семьи проводили молодых мужчин на фронт, кто-то уже успел оплакать мужей и сыновей. Вот, пожалуй, и все перемены, что принесла война в наши края. По крайней мере, все, что я смогла заметить в условиях практически полной изоляции. Потому и не воспринимала ее достаточно остро, словно не часть реальности, а рассказы о чем-то, что происходит не с нами. Где-то далеко.
А здесь были утренний осмотр, неизменная овсянка, кофе и джем на завтрак. Дожди и туманы, гулкое эхо в коридорах особняка, куда пробрались и обосновались до весны промозглая сырость и полумрак. Тени в углах давно пустующих комнат. Загадочные шорохи на чердаке и тоскливое завывание ветра в печных трубах, когда он дул особенно сильно. Тихие вечера в библиотеке у камина или за шитьем в компании экономки и горничной.
И конечно же мой безымянный пациент. Ежедневные визиты к нему были, пожалуй, самой волнительной частью моих дней. Выполняя привычные манипуляции, я ловила малейшие намеки на перемены, ожидая – скоро что-то будет.
Когда его тело начало покрываться волосами, он перестал казаться противоестественным созданием. Все больше походил на обыкновенного человека. На голове волосы оказались густыми, темно-русыми. На теле росли светлые, мягкие как пушок. Лицо, благодаря оформившимся линиям бровей и длинным черным ресницам, приобрело слабое подобие хоть какого-то выражения – теперь похоже было, что он безмятежно спит. Стало красивым. С крупными правильными чертами, не лишенными благородства: прямой нос, высокий чистый лоб, свидетельствующий о высоком интеллекте. Из-за впалых от худобы щек очертания скул и подбородка казались слишком резкими, но ему даже шло. Придавало этому неестественно спокойному лицу выразительности.
Рядом с ним я все чаще ощущала неловкость. От того, что прихожу без разрешения, когда он беспомощен. И от того, что вынуждена производить с ним столь откровенные манипуляции. Приступая к ним, я спрашивала позволения и выжидала несколько мгновений, словно давая возможность ответить.
Сегодня тоже спросила. Замерла, прислушиваясь к тихому гудению и пощелкиванию каких-то скрытых механизмов. Объявила, что раз он не против, я приступаю.
Глаза под плотно сомкнутыми веками на долю секунды пришли в движение.
Я застыла, едва не выронив из рук баночку с мазью. Не отводя взора от безмятежного лица пациента, осторожно поставила мазь на столик. Вокруг царила обычная тишина. Его грудь мерно вздымалась и опадала при дыхании. Неужели почудилось?
– Эй, – позвала негромко. – Вы меня слышите?
Никакой реакции.
– Вы здесь? Мне показалось, будто вы откликнулись. Что же, надеюсь, это не было выражением протеста. Позвольте, я вас умою.
Смочив в теплой воде салфетку, я склонилась над ним и бережно провела ею по щеке. Вместо привычной гладкости ощутив шероховатость почти незаметной на вид щетины. Его ресницы дрогнули. Теперь я могла поклясться, что не показалось.
Меня охватило волнение. Неужели он просыпается? И что мне тогда делать? Правила предписывали в случае любых непредвиденных происшествий подавать сигнал тревоги, для чего на стене крепился специальный рычаг, защищенный стеклянной коробкой. Но считать ли происшествием это едва уловимое движение? Возможно, его причиной стало непроизвольное сокращение мускулов, импульс нерва. Проявление физиологии, но не сознания.
Отложив влажную ткань, я коснулась лба пациента кончиками пальцев в перчатке. Осмелев, прижала ладонь. И тут же отдернула, испугавшись. Вдруг очнется? Мы ведь наедине, тем, кто устремится на подмогу, потребуется время. А я совсем ничего о нем не знала. Кто он. Какой он...
Решительно шагнув к стене, я сорвала стеклянную крышку и опустила рычаг. И осталась стоять там, поодаль от неподвижного тела, опутанного трубками. Беззащитного в своей наготе и в то же время отчего-то пугающего. Стрелки часов напротив отсчитывали секунды. Для того чтобы проделать путь сюда, мне требовалось семь минут. Профессор Баркли успел за пять с половиной. Кивнув мне из-за прозрачной перегородки, исчез в комнатке для переодевания, чтобы через несколько мгновений явиться в полном облачении. Только маску пока не надел.
– Прекрасно. Все идет как и было запланировано, – с видимым удовлетворением произнес он, выслушав мой доклад. – Вы молодец, Аманда. Вернитесь наверх и пошлите за доктором Пикфордом, пусть бросает все свои занятия и срочно едет сюда. А сами отдохните как следует. Вечером вы мне понадобитесь.