Врачи торжественно выстроились с обеих сторон от бессознательного тела. Профессор вынул иглу из его вены, вслух назвал время, чтобы ассистент записал, проверил электроды и вложил кусок губчатой резины в его зубы.
– Ну что, давайте будить? Аманда, приготовьте два кубика адреналина и все для реанимации. Пикфорд, ведите запись. Я нажму рубильник с вашего позволения.
Доктор ответил учтивым поклоном. Я промолчала. Не отрывала взгляда от того, за кем ходила все эти дни, к кому успела сильнее чем к кому бы то ни было привязаться, как бы странно это ни звучало. Чтобы подготовить все, что велели, не нужно было смотреть, я помнила, где лежит каждая мелочь. Как и полагалось человеку моей профессии, в критических ситуациях я умела действовать с холодной головой.
Но сейчас почему-то тревожно сжалось сердце. Меня вдруг охватила невыносимая жалость к этому молодому мужчине, напоминавшему живой манекен.
Не умирай. Ты ведь не умрёшь? Пожалуйста...
Баркли дёрнул рычаг.
Обнаженное тело забилось в судорогах, напрягло все мышцы до единой, выгнулось дугой. Я шагнула ближе, но профессор жестом преградил путь. Ах, да. Электроды. Разряд.
– Выключайте, – скомандовал он Пикфорду. – Аманда, ампулу номер пять. Бегом.
Я не знала, что входит в состав некоторых препаратов, это держалось в тайне. Ампулы помечались номерами, по ним и обозначались в протоколе лечения. Пятая – маленькая, с желтоватой жидкостью. Набрав ее в нужный шприц, ввела в каменное от напряжения плечо, прижала ватой место укола...
И встретилась со взглядом широко распахнутых глаз.
Один карий, теплый, бархатный. Второй голубой, как лёд на реке в морозный солнечный день. Кроме дикой, животной паники они ничего не выражали.
Он безумен?
– Пульс? – спросил Баркли.
– Сто двадцать, – так же коротко отозвался Пикфорд.
– Ждём. Аманда, приготовьте успокоительное.
Пациент дышал быстро и прерывисто, вращал глазами, озираясь, и вдруг дернулся, безуспешно пытаясь вырваться. Баркли склонился, занимая его поле зрения.
– Все в порядке. Успокойтесь, мы привязали вас, чтобы случайно себе не повредили. Я ваш врач. Вы меня слышите? Кивните, если слышите.
– Где я? – просипел он с видимым напряжением.
– В своем доме. Вы хорошо меня видите?
– Да.
– Как себя чувствуете?
– Пить.
Профессор кивнул мне, и я осторожно, по капле дала пациенту заранее приготовленную воду. Тот снова на меня посмотрел, настороженно, но более осмысленно.
– Вы свободны, Аманда. Ужинайте сегодня без меня.
– Да, профессор.
С трудом скрывая досаду – выставили вон в самый важный момент! – я поставила воду на столик и направилась к выходу. И услышала, как вслед прошелестел его голос.
– Аманда...
Обернулась, но доктор заслонял его от меня. Проявление любопытства было бы совершенно неуместным. К тому же Баркли бросил на меня быстрый взгляд, без единого слова распорядившись: покиньте нас немедленно. Я подчинилась.
Вернулась наверх, где все вели себя как обычно, будто ничего сверхъестественного не происходило сейчас буквально у них под ногами. Поужинала в компании экономки и фельдшера – с прислугой садиться за стол мне не полагалось. Остаток вечера коротала в библиотеке, невольно ожидая – вдруг вызовут снова.
Не вызвали. Ни в тот вечер, ни в следующие два дня. Профессор и его помощник, по такому случаю поселившийся в нашем доме, часами пропадали в лаборатории. Но когда возвращались, не говорили про своего пациента ни слова.
– Вы скоро увидите его, Аманда. И тогда я расскажу все, что вам нужно знать.
Эти дни я чувствовала себя потерянной. Никому до меня не было дела, и я бесцельно бродила по дому, боясь отлучиться даже на короткую прогулку. Пыталась отвлечься чтением романа, но никак не удавалось погрузиться в сюжет. Греясь у камина, вязала плед – в доме наверняка будет холодно зимой.
Возможно, подарю его нашему пациенту, когда закончу. Если он поправится настолько, что сможет прийти сюда, ведь в лаборатории плед не нужен. Зима ли, лето, день или ночь – там всегда одинаково. Если бы меня надолго там заперли, я бы наверняка лишилась рассудка.
А ночами я вновь видела суматошные странные сны. Мне часто такие снились, те, значение которых никак не получалось растолковать. В противовес унылой промозглой серости, окружавшей меня наяву, они были невероятно яркие, быстрые, словно бегом пробиралась через ярмарку или аттракционы и павильоны уличного цирка. И просыпалась слегка оглушенной, с отзвуками музыки в ушах и разноцветными пятнами, отпечатавшимися на сетчатке глаз.