Я в который раз подумала, что ему, наверное, будет неприятно ощутить их, когда очнется.
Раньше рядом с ним возникало иррациональное чувство, словно внутри живого тела, в глубине которого спокойно и ровно билось сердце, грудь которого вздымалась и опадала при дыхании, нет души. Но вчера произошло нечто очень важное, о чем сообщил профессор Фергюс Баркли и велел обращать внимание на любые, даже самые незначительные изменения, какие замечу. О том, что именно случилось, он умолчал, должно быть, чтобы мой взгляд оставался как можно более беспристрастным.
Я вошла в стеклянную палату, напрягая разом все органы чувств, готовясь уловить это важное нечто. Не в силу исполнительности, нет, свою работу я проделывала хоть и старательно, но без малейшего стремления угодить. Меня охватила жажда перемен, любых, пусть они окажутся страшными либо совершенно пустяковыми. Предвкушение чуда.
На первый взгляд не изменилось ничего. Все то же обнаженное тело, гладкое, без единого волоска, шрама, пятна или высыпаний. Правильность пропорций и черт – превосходный образец молодого, хорошо сложенного мужчины, разве что излишнюю худобу можно было назвать незначительным изъяном. Широкие прямые плечи, выступающие нижние ребра и впадина живота. Голубоватый узор вен под сливочной кожей.
Трубки. Равномерное дыхание. Плотно сомкнутые веки без ресниц.
Он казался искусно сделанным манекеном, не человеком – подобием человека, наделенным противоестественной жизненной силой. Разум подсказывал, что это должно пугать, но рядом с ним я не ощущала ни намека на страх.
Как и стыда, глядя и прикасаясь к нему даже там, где касаться недопустимо. Говорят, я опытная медицинская сестра, работала в военном госпитале. А значит, вид мужских тел мне привычен – увечных, изуродованных, грязных, и уж конечно меня не могло смутить это тихое совершенство, не доставляющее ни малейших хлопот.
То, что приходилось делать, тоже было привычным. Настолько, что когда пришла сюда впервые и всего боялась, с удивлением обнаружила, как руки будто сами собой взялись за дело, стоило приступить. И сейчас я не особенно задумывалась над своими действиями.
Разложила все необходимое на железном столике на колесах. Открыла ящик для стерилизации, чтобы, как всегда, обнаружить готовые к использованию инструменты. Сделала раствор и смочила в нем салфетку.
Протерла пациента, всего, от скрытых местечек за ушами до тех мест, которые молодой девице видеть не полагается. Для меня это было всего лишь работой. Просто изгибы, выступы и впадины. К тому же он был чист, словно ангел – выделения организма отводились трубками, будто вросшими в кожу. Другие трубки питали его.
Закончив спереди, я перевернула его на бок. Без особых сложностей, он был строен и не отличался развитыми мускулами, а я – сильнее, чем казалось на вид. Придерживая за плечо, потянулась рукой с салфеткой... И замерла.
Запах. Ничего похожего на грязь или смрад, издаваемый телами страдающих от пролежней безнадежных больных (я его помнила?). Такого и быть не могло, ведь каждый день его кожу обрабатывали особым раствором, а затем тонкой серебристой пудрой, напоминавшей тальк. Нет, этот слабый, едва уловимый запах был приятен.
Я невольно склонилась, пытаясь лучше его почуять. Теплый уютный аромат здорового, молодого тела, нагретого во сне. Наверное, подобный окутывает нежным коконом любовников, уснувших в объятьях друг друга...
Эта мысль заставила отпрянуть. Будто совершала нечто недозволенное, преступное, и невидимый наблюдатель меня застал. Я не должна так думать. И не могла этого знать.
Смочила и отжала салфетку, на миг поднесла ее к лицу, чтобы лекарственная горечь хоть немного притупила обоняние. Расправила – вопреки ожиданиям, пальцы не дрожали. Руки вновь заработали с отдельной от моих растревоженных чувств уверенностью.
Смочить шею, спину, бедра и ягодицы. Вытереть насухо. Обработать пуховкой с порошком. Аккуратно вернуть в прежнее положение. Немного помассировать руки и ноги, разгоняя кровь. Набрать в шприц прозрачной жидкости из ампулы. Дважды щелкнуть по стеклу ногтями, заставляя крохотный пузырек воздуха оторваться от стенки. Ввести лекарство пациенту в вену. Вернуть шприц в стерилизатор. Больше сегодня от меня здесь ничего не требовалось.
Никто не придет, пока я не выйду – таковы правила. Но все же казалось, будто кто-то наблюдает украдкой. Это ощущение чьего-то присутствия, и то не оправдавшееся ожидание перемен, с которым шла сюда, толкнули меня на дерзкий поступок. Окинув взглядом неподвижное тело, я решительно стянула перчатку. Помедлив какие-то доли секунды, приложила ладонь к обнаженной груди.