Она в больничном халате, длинные волосы висят сальными прядями. Неестественно худая – голодом ее морят что ли? Вокруг глаз катастрофически темные круги. Вот что меня напугало. Пока не присмотреться, кажется, что это глаза такие огромные, как у лемура. В сочетании с треугольным лицом похоже на пришельца, какими их в комиксах рисуют.
Внезапно наваждение проходит: она совершенно по-человечески жестом зовёт подойти и тянется, чтобы открыть форточку.
Та не поддается. Девушка нервно дёргает ручку, стучит кулаком по раме, а я стою, растерявшись, и не знаю, как лучше поступить. Уйти, чтобы она не разбуянилась ещё больше. Или подождать, чтобы хоть кивнуть на прощание.
Психическая решает за меня. В последний раз от души врезав по раме, она беззвучно шевелит губами и скрывается в глубине комнаты. А я поворачиваю в сторону своего корпуса, пообещав себе впредь обходить это место по дуге.
11. Аверс
Прошла неделя с тех пор как Алистер очнулся. Его восстановление происходило невероятно быстро. И если физическое ещё можно было объяснить его исключительным здоровьем, молодостью и нашей непрестанной заботой о нем, то ментальное казалось чем-то фантастичным. Я снова то и дело задумывалась: человек ли он.
Его стеклянная комната утратила свой порядок и стерильную чистоту. Теперь в ней было не протолкнуться. Две стены, которые можно было загромоздить без ущерба за спрятанного возле них хитрого оборудования, полностью скрылись за стеллажами. На других висела карта и учебный плакат с человеком без кожи, с отрешенным лицом демонстрировавшим свои внутренности. В углу стоял скелет, явно настоящий. Взамен металлического столика на колесах появился узкий письменный стол.
Все было завалено книгами, журналами, исписанными от руки тетрадями, листками с заметками, которые он делал сам. Нашлось место даже для газет, скромной стопкой сложенных на полке. По этой стопке (штук пять, если не меньше) посторонний наблюдатель мог бы судить, какое место среди интересов Алистера занимают сплетни, политика и общественная жизнь.
Когда я принесла обед, он лежал на собранной постели и читал. Он всегда читал, когда бы я ни приходила, иногда ещё что-то записывал. Даже когда знал, что с минуты на минуту появлюсь, соблюдая расписание. Будто не желал тратить даром ни одну из своих минут.
– Если бы студенты наших институтов обладали хотя бы десятой долей вашего рвения в учебе, сколько величайших открытий они бы совершили! – улыбнулась я, входя в "аквариум" и ловя его взгляд.
Словно два разных человека смотрят. Карий глаз ласковый, кажется, в глубине его прятался солнечный свет, которого Алистер ещё ни разу не видел. Голубой глядит как в прицел. Холодный. Ясный.
– И все эти открытия были бы в области военного дела, так? – он слегка нахмурился, будто тень по лицу пробежала.
– Почему вы так думаете?
Стол был разобран к моему приходу, стопка бумаг, письменный прибор и чернильница сдвинуты в угол. Я бы предпочла, если бы он вообще все убрал, чтобы накрыть стол похрустывающей от крахмала свежей скатертью и превратить из рабочего в обеденный. Но не считала правильным нарушать заведённый не мною порядок. Расстелила салфетки и принялась расставлять то, что было в корзине.
– Подозреваю, во внешнем мире все вокруг нее крутится. Все для фронта, а о другом нельзя и говорить до победы, – он кивнул туда, где на полке лежали газеты. – В рекламных объявлениях благотворительные сборы. В разделе культуры – рассказы об опасных гастролях артистов на линиях фронта. Я уже не говорю о новостях... – он осекся и посмотрел виновато. – Простите. Не хотел задеть ваши чувства. Я до сих пор не ощущаю свою причастность... К чему бы то ни было, что происходит в обществе.
– Так же как и я ее не ощущаю. И вряд ли смогу стать вам достойным собеседником. Все, на что гожусь – светская болтовня ни о чем. Вы ешьте, Алистер, мы ведь никуда не торопимся. Успеем наговориться. А вам надо хорошо питаться, набирать вес.
Аппетит у него был уже не таким зверским, как в первые три дня. И выглядел он вполне здоровым, но все равно слишком худым. Допустим, мышечная масса так быстро не нарастает, да и сколь-нибудь значимой нагрузки тело не получало, но он не прибавил ни капли жира, несмотря на обилие сытной пищи. Должно быть, по природе не был склонен к полноте.
– Если я стану толстым, неповоротливым и одышливым, вы точно не согласитесь отправиться со мной на прогулку, – сверкнув глазами, улыбнулся он. А я невольно залюбовалась тем, как шкодливый огонек во взгляде преображает его, как ему идёт улыбка.
С тех пор как это открытое, чистое лицо с правильными чертами обрело эмоции, я готова была смотреть на него не отрываясь. Алистер выражал их свободно, но с той сдержанностью, какая отличает человека уверенного в себе, наделенного достоинством и внутренней силой.