Все это время он обходился без ходунков, нес их подмышкой. Но было видно, что уже начинал уставать. Его мускулы все-таки восстанавливались в нормальном для человека темпе, в отличие от невероятно шустрого разума.
– Поначалу было не по себе, признаюсь честно. Но я каждый день проделываю этот путь, в последнее время дважды, а то и трижды в день. Привыкла. Правда, будет гораздо приятнее видеться с вами на поверхности, хотя погода и не располагает к прогулкам.
– Сейчас ведь осень?
– Ноябрь.
– Вероятно, целыми днями идут дожди?
– Не дожди так туманы. Вы, должно быть, любите солнечную погоду? Весну...
– Я не знаю, – ответил он, подумав несколько мгновений.
– Не терпится увидеть окружающий мир? – спросила с улыбкой.
– Мне все не терпится, – признался он серьезно. Мы остановились на мосту и смотрели, как блики от фонаря играют на черной воде. – Увидеть. Узнать. Наверное, смешно, но всякий раз, когда приходится прерываться на сон, я испытываю острое сожаление. Будто времени слишком мало, вдруг не хватит.
– На что?
– Чтобы жить.
Мы были одни, в месте, где никто не мог незаметно подкрасться или случайно услышать. Слова Пикфорда о том, что мы с Алистером связаны некой общей тайной, до сих пор не давали покоя. И я рискнула спросить.
– Профессор Баркли уже рассказал вам, кем вы были в прошлом? И как случилось, что попали сюда?
– Нет, но вовсе не потому, что намерен это утаить. Я должен многому научиться до того как смогу понять это в полной мере. Уверен, профессор понимает, что делает. Хотя мне очень любопытно, не скрою.
– Любопытство вам свойственно, я заметила, – сказала я, и он кивнул в ответ.
А я вдруг поняла, что неправильно выразилась. Не любопытство – жажда жизни. Знаний, опыта, впечатлений, чувств. Мне казалось чудовищно несправедливым, что его заперли здесь среди книг. Вероятно, чтобы направить эту жажду в постижение наук, ведь когда он выберется и увидит жизнь во всех ее красках, со всеми ее возможностями, что-то иное может его увлечь.
– А о моем прошлом он что-нибудь говорил? – спросила без особой надежды. У них есть множество гораздо более важных и интересных тем для разговоров.
– Полагаю, только то, что вам и самой известно. Что вы были молодой незамужней леди. Что служили при военном госпитале медсестрой и находились на очень хорошем счету. Что получили тяжёлую контузию и скорее всего не выжили бы, но вас спасли каким-то совершенно особым образом и привезли сюда. Остальное вы должны сами вспомнить.
– Контузию, значит.
В памяти возникли картинки недавнего сна. Сумбурная круговерть обрывочных образов, мелькающих с бешеной скоростью, ярких, сбивающих с толка. Так, что закружилась голова и заломило в висках. Я сжала их пальцами.
– Что с вами, Аманда?
– Все в порядке, я просто... Господи, это так трудно. Порой невыносимо. Я все пытаюсь вспомнить, иногда кажется, что вот-вот... Но каждый раз тщетно. Словно кто-то вырезал мою память, как отрезают поражённую гангреной конечность, и больной мечется в бреду, жалуется, что она болит. А ее уже нет.
Ладонь Алистера легла на плечо. Он не раз касался меня, вынужденный прибегать к моей помощи, не говоря о том, что я долгое время совершала всевозможные манипуляции с его бессознательным телом. Но сейчас почему-то смутилась.
– Вы придаете воспоминаниям чрезмерное значение. Позвольте себе вообразить худший в вашем представлении вариант, – он сделал паузу, вынуждая повернуться и посмотреть в его глаза. – Вы так ничего и не вспомните. Но разве жизнь будет кончена? Вы молоды, здоровы, в том числе и рассудком, хороши в своем деле. В этом есть даже своеобразное преимущество.
– Интересно, какое? Мне ничего в голову не идёт.
– Вы сами можете выбирать, какой вам быть. Неужели не интересно? Примерять разные роли. Стать кем-то другим.