Мне не впервые хотелось его коснуться. Просто чтобы развеять сомнения – человек ли. И вот наконец я ощутила шелковистую гладкость и тепло его кожи, такой нежной, словно не знавшей ни иссушающего ветра, ни морозов, ни палящего солнца. Впрочем, узнай я, что он с рождения был заперт в этом доме и, возможно, никогда не видел солнечного света – не удивилась бы.
Его сердце билось в обычном ровном ритме. Ни один мускул не дрогнул в ответ на мое прикосновение.
Прерывисто вздохнув, я вновь натянула перчатку, не без труда, кисть успела взопреть от долгой работы в ней. Затем села на неудобный маленький табурет возле пациента и сделала то, что делала всякий раз перед тем как его покинуть. Не понимая, есть ли в том смысл, не спросив ни у кого разрешения, я заговорила.
– Как ваши дела, мой друг? Профессор Баркли предупреждал о неких изменениях в вашем состоянии, наверняка они будут к лучшему. Как знать, не ответите ли вы мне со дня на день. Или не желаете говорить? Я утомила вас? – тут я выдержала паузу. – Что же, позвольте считать, что вы не возражаете. Увы, у меня для вас вот уже второй день нет решительно никаких интересных новостей. Да и откуда им здесь взяться! Разве что Эдит, вернувшись утром из города, жаловалась, что цены растут как сумасшедшие. За фунт чая отдала двадцать семь пенсов, а недавно он стоил двадцать, а говядина... Впрочем, есть ли вам до этого дело. Вас, должно быть, интересуют новости большого мира, но увы – до меня они почти не доходят. А в доме запрещены разговоры о войне. Но я случайно подслушала, что в наших краях все спокойно, и сюда не долетает вражеская авиация. Видимо, бояться нам нечего...
Я рассказала о погоде. О том, что сегодня было на обед и как в столовую залетела маленькая птичка, а суеверная Эдит заявила, что это не к добру. Говорила все, что приходило в голову, просто чтобы хоть что-то сказать. Не веря в то, что он слышит, тем более что понимает.
Но когда невидимый механизм с утробным рычанием ожил, выпуская меня наружу, я вдруг с абсолютной ясностью поняла: то ощущение пристального внимания внушал не кто иной, как мой бессознательный пациент. Понимание этого заставило буквально броситься вон. Когда дверь за спиной закрылась, я выдохнула и обернулась.
Ничего не изменилось.
Это все нервы. Чрезмерно разыгравшееся воображение. Поспешно сняв облачение медицинской сестры и бросив все в корзину, я поспешила прочь. В мрачный, но все же нормальный дом. Наполненный нормальными красками, звуками и запахами, где все уже стало привычным и понятным. Только когда миновала подземелье, выбралась из подвала и увидела солнечный свет, я успокоилась.
Шел дождь. Говорят, в конце октября здесь это обычное дело.
* А́верс (орел) — лицевая, главная сторона монет и медалей, противоположная реверсу (решке)
2. Реверс
Перестаньте меня трясти.
Свет – сомкнутые веки загораются красным. Шум накатывает приливной волной. Голоса. Звук шагов, пиликанье чьего-то телефона. Волна приближается и отступает. Вспышка, тень и снова вспышка. Меня куда-то везут?
Где я?
Жар внутри, горло саднит, в пересохшем рту привкус какой-то гадости. Хочется вдохнуть поглубже прохладный воздух, но он пахнет больницей. Противно. Открываю глаза, но белый свет, бьющий с потолка, невыносим. Я опускаю веки... Кажется, я что-то всё-таки помню....
Лазарет переполнен, в городе началась эпидемия тифа. Должно быть, я заразилась от кого-то из пациентов.
– Куда вы меня... – голос будто чужой. Сиплый и еле слышный.
– Очнулась, – равнодушно отзывается какая-то женщина. – Пока в общую палату. Родне твоей звонили, утром кто-нибудь приедет и разберетесь.
Они что, с ума сошли? Не нужно сюда никому приезжать, да и не пустят, госпиталь на карантине... Но как же так вышло... Ничего не помню, совсем ничего.
– Вы остригли мне волосы? – пытаюсь коснуться головы, но мою руку ловят и укладывают обратно.
– Что? – удивленно переспрашивает второй женский голос. Молодой. Незнакомый.
– Она еще ничего не соображает, не видишь что ли. Подержи дверь.
Твердая поверхность подо мной совершает вираж, от которого под веками расцветают фейерверки. Невидимые женщины поднимают меня... И опять отключаюсь, так толком и не очнувшись.
Не знаю, сколько я валялась без сознания, но вторая попытка в него прийти оказалась удачной. Темно. Кто-то похрапывает в тишине. Душно. К запаху больницы добавился другой – запах множества тел разной степени свежести, запертых в помещении, которое давно не проветривали.