– Вы хорошо меня знали, профессор? Какой я была?
– Даже захоти я ответить на этот вопрос – недостаточно. Мы не были близки, просто немного знакомы. – Он поднялся и положил ладонь мне на плечо, когда сделала порыв встать за ним следом. – Довольно на сегодня. Я не сторонник шоковой терапии и чрезмерного напряжения сил. Будем работать постепенно.
Я вопросительно посмотрела на него снизу вверх. Фергюс Баркли отличался внешностью жизнелюбивого весельчака. Высокий, со здоровой, сытой полнотой, гулким голосом и румяным круглощеким лицом. Его мясистый нос часто розовел, словно у любителя приложиться к фляжке, толстые губы легко приходили в движение и всегда были готовы к улыбке.
Это впечатление было правдивым разве только в его незначительной склонности к чревоугодию. Профессор Баркли любил вкусно покушать, но даже этим своим пристрастием с легкостью жертвовал ради работы. Он был фанатом своего дела, ради которого не жалел ни себя, ни других. Большую часть времени проводил в лабораториях, госпитале или в кабинете, где беспрерывно что-то писал.
За те дни, пока я жила в этом доме, он ни разу не принимал гостей. Сюда вообще неохотно пускали посторонних. Из чего я сделала вывод, возможно, поспешный, что некоторые эксперименты, производимые здесь, незаконны. Или же опасны настолько, что их результаты не должны получить огласку. Разумеется, своими впечатлениями я ни с кем не делилась, да и вряд ли кому-то было бы интересно мнение обычной медсестры.
О самой большой тайне, надёжно спрятанной в подземелье, упоминать вслух и вовсе было запрещено, только когда отчитывалась перед Баркли после ежедневных процедур. Всегда наедине. Я не представляла, кто ещё из обитателей дома знал об этой тайне. Кто-то из прислуги? Доктор Пикфорд, вечно хмурый немногословный ассистент профессора?
Конечно, меня одолевало любопытство, как любого здорового человека в подобной ситуации. Так сложилось, что в особняке я находилась на особом положении, то ли из-за своей работы здесь, то ли потому, что одновременно была и пациенткой. Меня не принимали за равную ни хозяин с его единственным приятелем и помощником, ни прислуга. Не с кем было всласть посплетничать и пообщаться по душам, лишь перекинуться парой слов о погоде. К тому же здешние слуги разговорчивостью не отличались, что было совсем не удивительно.
Все, что мне оставалось – минуты, проведенные в палате загадочного пациента. Единственным временем, когда за мной не следили строго, было то, которое я с ним провожу. Однажды я нарочно позволила себе задержаться, почти на час, чтобы проверить, какой будет реакция моего начальника.
Ее не последовало. Выслушав обычный отчёт, он не задал никаких вопросов.
А я с тех пор завела привычку говорить с этим телом, не подававшим признаки создания. Сначала чувствовала себя глупо, но с каждой минутой становилось проще. Слова лились как родник, пробившийся на поверхность. Размышления, сомнения, страхи... Да просто хотелось вспомнить их, слова, ведь до тех пор я даже не подозревала, богат ли мой словарный запас и поставлен ли голос.
Я на самом деле не с ним говорила, с собой. А он невольно оказался лучшим слушателем, какого только можно вообразить. Не перебивал. Ни в чем не упрекал. И главное, ему можно было доверить что угодно, не боясь, что перескажет кому-то ещё.
Увы, на днях профессор Баркли что-то сделал со своим пациентом. Что-то, что невозможно было увидеть, но рядом с ним я больше не чувствовала себя в одиночестве. Теперь я могла позволить себе говорить при нем лишь о чем-то незначительном, что не волнует ни его, ни меня саму. И невольно начала извиняться, когда проделывала нечто, что могло бы быть для него неловким или неприятным.
Тем утром, когда Баркли задавал мне вопросы, я обнаружила, что на теле пациента начали расти волосы. Пока появились только ресницы и брови – наметившийся контур намекал, что они будут темными, густыми и красивой формы.
4. Реверс
Тетя Валя появилась, когда умерла мама. Мне было пятнадцать, вполне себе взрослая девица для того, чтобы прожить самостоятельно. Правда, закон моей точки зрения не разделял. Несовершеннолетним полагается опекун, и никак иначе. Их мнения по этому поводу не спрашивают. И конечно первым делом пытаются напрячь ближайших родственников.
Отец тогда был жив-здоров, но он и раньше мной совсем не интересовался. У него давно была другая семья, та самая, ради которой он нас когда-то сбросил как балласт. Откупался алиментами. Благодаря им мы и протянули год, когда мама заболела. Так что я на него тогда не держала зла. Я вообще мало что соображала, так было хреново.