– Это всего лишь успокоительное. Может, я хотела, ну, закинуться. Вызвать какой-то особый эффект, – огрызаюсь раздражённо.
Ой, зря. Не хватало ещё, чтобы она решила, будто я стала наркоманкой. Но ее на глупую провокацию не возьмёшь. Отличать мои реальные косяки от попыток вывести ее из себя давно научилась.
– Нездоровое желание, не находишь? Как и стремление напиваться до беспамятства. И потом, у тебя ведь недавно уже была депрессия, этого не будешь отрицать?
– Три года назад.
– Видишь, ты к ней склонна. Сама понимаешь.
– Нет! Ни к чему я не склонна...
– И это удручает, пора бы в твоём возрасте определиться, – перебивает она.
Знакомая песня. Куда я собираюсь поступать учиться. Об этом тоже говорили не раз и тоже все заканчивалось скандалом. Вернее, я скандалила. Она – поджимала губы и смотрела на меня как на кусок идиотки. У девушки из приличной семьи должно быть высшее образование. И точка.
– Может быть это ты определишься, чего конкретно сейчас от меня хочешь?!
Вроде бы ничего особо обидного она не сказала. Ничего нового. И даже делает вид, будто меня слушает. Но я не просто повышаю голос, а натурально ору. Тетушка виртуозно умеет меня доводить. Утверждает, что я ее тоже, но звучит откровенным враньём.
Иногда кажется, что она согласилась взять меня к себе для того, чтобы строить. А что? Сын вырос и свалил, с мужем сто лет как в разводе. Собака, старый злобный йоркшир, воспитана идеально. Некем стало командовать, вот и впряглась. Фюрерин, что тут скажешь.
– Я хочу тебе помочь, – встав на светофоре, она наконец смотрит мне в лицо. – Раз уж больше некому. Однажды я взяла на себя обязательства и теперь не имею морального права от них отказаться.
– До моего совершеннолетия, – напоминаю, буквально силой вынуждая себя говорить спокойно. – И давно никому ничего не обязана. И так обо мне заботилась, столько для меня сделала...
– Не пытайся подольститься, я тебя насквозь вижу. Глупую растерянную девчонку, возомнившую себя взрослой. – Загорается зелёный, и она вновь отводит глаза. – В другой ситуации я бы оставила тебя разгребать все самой. Но сейчас сомнения в твоей дееспособности могут возникнуть не только у меня.
– Угу. У стаи гиен. Только поздновато, не находишь? Завещание уже написано, наследство я приняла. Или психи не наследуют?
– Психам назначается опекун. И сейчас, когда отца не стало, защитить твои интересы будет некому. – В ее голосе возникает напряжение. – Все очень серьезно, Марта. Не время для глупых перформансов, внимание, которое таким образом привлечешь, окажется не тем, на которое наивно рассчитываешь.
– Спасибо, что так обо мне беспокоишься. Я очень, очень, очень-очень тронута, – глумливо произношу в ответ. – Особенно если вспомнить, что недавно ты отказалась помочь разобраться со всем этим наследством.
Я бы предпочла просто деньги на счёте. А не недвижимость, несколько тачек, доли в бизнесе, какие-то активы... Почти все, чем владел отец. Боюсь представить, что вытворяли его близкие родственнички, чтобы довести его до такого поступка. Версия, что у него внезапно проснулась совесть, отметалась как чересчур фантастическая.
– Я всего лишь хочу, чтобы последняя воля моего брата была исполнена как полагается, – говорит тетя Валя.
– И ради этого готова сдать меня в дурку?
– Не в дурку. И не сдать, ты не макулатура. А взрослая самостоятельная девушка. Склонная к депрессиям... Не спорь, дослушай. Не так давно с трудом пришла в норму после смерти матери, а теперь потеряла отца...
– ...которого едва знала.
– Об этом поговоришь со своим психотерапевтом. И обо всем остальном, что тебя беспокоит. Отдохнёшь за городом. А через некоторое время вернёшься со свежей справкой о вменяемости. Хорошо бы уложиться в два месяца, так что будь умницей.
Мы проезжаем знак, снимающий ограничения, и она прибавляет скорость. Впереди темнеет сосновый бор. Где-то там скрывается та самая платная закрытая лечебница. Как в дешёвом хорроре, честное слово!
– Заодно буду уверена, что ещё что-нибудь не вытворишь, – заканчивает свою речь тетя Валя.
Молча смотрю, как на лобовое стекло падают первые брызги дождя, и дворники приходят в движение. Очень хочется возмущаться и спорить. Но в этот раз она настолько права, что даже возразить нечего.
5. Аверс
Дом, в котором я живу, представляет собой старинный особняк, возвышающийся над долиной, где раскинулся город. Окруженный нарочито запущенным по последней моде садом, где деревья причудливо изогнуты борьбой с вечными ветрами, дом недобро взирает глазами вытянутых окон. И кажется, что в каком-то из них вот-вот появится призрак, вечный узник этого места, с тоской наблюдающий за живыми. Серый камень стен, кое-где увитых плющом, широкое мраморное крыльцо и арки над входом, потемневшая крыша, под которой, говорят, летом вьют гнезда ласточки – он по-своему красив, хотя слишком строг и мрачен.