– Вы могли бы не мямлить? – все-таки не сдержался Фергюс. – Вы говорите, как гадалка, которая боится потерять клиента, если не скажет ему ничего утешительного. Что случилось с Евгенией и Альбертом?
– Прошлой ночью дом загорелся. По неизвестной причине. Но, вероятнее всего, это был поджог. Когда пожар потушили, то нашли два обгоревших тела. Женщины и ребенка. Это вся информация, которой я располагаю на этот момент, – отрапортовал обиженный майор Лихобабенко. И мстительно добавил: – Нравится вам это или нет, Федор Иванович.
– Мне – нет, – ответил Фергюс, пристально глядя на майора. – А вам, Антон Васильевич?
Майор мог бы поклясться, что не говорил мужчине своего имени и отчества. И даже фамилии и звания, в нарушение заведенного порядка. Но он почему-то был уверен, что незнакомец знает и это. И даже намного больше. Эта уверенность пришла к майору после того, как он почувствовал в своей голове чье-то постороннее присутствие. Словно туда, как в яблоко, упавшее с дерева, заполз червяк плодожорки и начал выгрызать его мозг. Ощущение было не из приятных.
– Мне тоже не нравится, – искренне признался майор. – Но что я могу поделать? Я даже от вас только и услышал, кто жил в этом доме. Никто из соседей ничего не знает и не видел. Чертовщина какая-то!
При этих словах майора Лихобабенко мужчина вздрогнул. Его глаза затуманились, словно он начал обдумывать какую-то мысль. Но ему помешал мальчик.
– Дед, что случилось с Женей и Альбертом? – спросил он, едва не плача. – Да говори же, не молчи! Где они?
Фергюс опустил голову, словно чувствовал себя виноватым. Да так оно и было.
Когда он рассказывал Альфу о хрономираже на острове Крит, он не упомянул о том, что эта природная аномалия проявляется только в середине лета. А, значит, прилетев в сентябре, они не смогут увидеть никаких исторических батальных сцен, созданных туманами над морем. Фергюс надеялся, что оказавшись на родине древнегреческого бога Зевса и не менее знаменитого художника Эль Греко, увидев венецианский замок Фортецца в Ретимни и Самарийское ущелье, искупавшись в уникальном пресноводном озере Курнас, Альф не сразу вспомнит о миражах замка Франка Кастелло. А когда вспомнит, то воспоминание о Евгении и Альбе потускнеет в его детской памяти настолько, что не вызовет сильных эмоций.
Однако Фергюс ошибался. Уже в международном аэропорту Ираклиона, столицы Крита, Альф потребовал от деда сразу же направиться к замку Франка Кастелло. Он не собирался задерживаться на острове ни одного лишнего дня.
– Неужели ты не хочешь ближе познакомиться с минойской цивилизацией, которая считается древнейшей в Европе? – преувеличенно удивленным тоном спрашивал Фергюс.
Но Альф только пожимал плечами в ответ. Его беспокоило то, что он не мог дозвониться до Владивостока. То ли Альб забыл зарядить подаренный ему смартфон, то ли не желал отвечать на звонки, затаив в душе обиду из-за их внезапного отъезда. Но на него это было не похоже.
Предположение о том, что с Альбом и Евгенией могло случиться что-то плохое, Альф высказал уже к вечеру того же дня, когда они прилетели на Крит. Он равнодушно смотрел из окна гостиницы на заросли вечнозелёных жестколистных и колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав, покрывавших почти весь остров и носивших романтическое, как и все на Крите, имя – фригана, и надоедал Фергюсу одним и тем же вопросом, который начинался со слов:
– Дед, а тебе не кажется, что…
А дальше в различных вариациях описывались происшествия, которые могли случиться с их друзьями во Владивостоке, городе, расположенном на самой окраине России, по улицам которого, если верить слухам, иногда бродили уссурийские тигры, самые кровожадные из ныне обитающих на планете зверей.
Наконец Фергюсу это надоело, и он позвонил сам. Но с тем же результатом. И тогда он тоже ощутил беспокойство. Сначала неуверенное, почти робкое, с которым легко удалось справиться. Но уже наутро оно выросло до размеров Гулливера, который оказался в стране Лилипутии, одним из жителей которой был Фергюс. Может быть, сказалось то, что ночью, мучаясь бессонницей, он читал этот роман Джонатана Свифта, не найдя ничего более подходящего.
Фергюс привык доверять своей интуиции. Поэтому, позвонив еще раз и не дождавшись ответа, он хмуро буркнул внуку:
– Собирайся. Мы едем в аэропорт.
Повторять дважды или что-то объяснять ему не пришлось.
Но как Фергюс ни спешил, подгоняемый своей тщательно скрываемой от внука тревогой, он опоздал. Он понял это сразу, увидев пепелище.
Когда Альф потребовал у него ответа, Фергюс не стал его обманывать. Достаточно было лжи перед этим. Продолжи он – и ложь рано или поздно обрушится на них, как снежная лавина, и навсегда погребет под собой безграничное доверие к нему его внука. А его Фергюс ценил выше всего на свете.