Алва увидела, как Лахлан осторожно, будто крадучись, заглянул в ее спальню. Он знал, что его появление в спальне жены может вызвать у нее сильнейший приступ ярости или мигрени. Обычно они встречались на нейтральной территории – в гостиной. Или, при необходимости, в комнате для гостей, где стояла кровать, далеко не такая роскошная, как в спальне Алвы.
– Да, это я, Алва, – ответил Лахлан, как будто сомневался, что жена его видит или может узнать. – Ты уже вернулась, дорогая?
Это был чрезвычайно глупый вопрос. Но она сдержала готовую вырваться вспышку раздражения.
– Да, – выдохнула она. – Ты не представляешь, как я устала за эти дни! У меня просто ноги отваливаются. Ты не мог бы помасажировать мне ступни?
– С удовольствием, – ответил, и совершенно искренне, Лахлан. Он любил прикасаться к телу своей жены. Но ему редко это удавалось.
Когда влажные ладони мужа коснулись ее ног, Алва вздрогнула от отвращения. Но томно прошептала:
– Ах, какое блаженство! Я тебя очень сильные и нежные руки, мой милый.
Ладони Лахлана от волнения стали такими мокрыми, будто он окунул их в воду. Его липкие прикосновения приводили Алву в бешенство. Поэтому она очень быстро сказала:
– Спасибо, Лахлан! Мне напомнило это наш медовый месяц. Помнишь, как мы любили бывать в Пещере мелодий? Чтобы попасть в нее, мы долго шли по узкой тропе, протоптанной в камнях, усеивающих берег острова, и я уставала, а ты целовал мои ноги и гладил их, жалея, пока…
Алва замолчала, красноречиво вздохнув. Лахлан не верил своим ушам и даже глазам. Ему казалось, что это сон. Или что Алву подменили во время ее путешествия. Она не была такой нежной с ним даже в первые дни супружества. Они тогда действительно довольно часто летали в Шотландию, возле берегов которой находился остров Стаффа, а на нем – Uamh-Binn, что в переводе с древнего гэльского языка означает «Пещера мелодий». В этой пещере морские волны, мерно бьющиеся о шестигранные базальтовые колонны, и ветер, проникающий в овальное отверстие в базальтовой скале, создавали фантастическое ощущение, что играет невидимый орган. Музыка, рожденная самой природой, была прекрасной и возбуждающей. Они с Алвой любили заниматься сексом в потаенных уголках Пещеры мелодий, рискуя быть застигнутыми врасплох многочисленными туристами, посещающими остров в хорошую погоду. Но постепенно эти поездки становились все режи, а потом и вовсе прекратились, а вместе с ними из их отношений с Алвой исчезло что-то очень важное. Их секс превратился в исполнение супружеского долга, стал скучным и пресным. И, надо признать, чрезвычайно редким.
Лахлан тоже вздохнул. И Алва поняла, что можно брать быка за рога. Или, как сказал бы негодник Филипп, за яйца. Но она сомневалась, что те были у ее слабовольного мужа.
– Лахлан, – прошептала она мечтательно, – мне пришла в голову замечательная идея. А почему бы нам не тряхнуть стариной?
– О чем ты, Алва? – с тупым недоумением посмотрел на нее Лахлан.
Алва едва сдержалась, чтобы не залепить ему пощечину. Но вместо этого она сказала:
– Мы уже сегодня вечером можем оказаться в Пещере мелодий. На самолете до Лондона, затем в Эдинбург, автобус, паром, катер – и вот он, остров Стаффа, наша Пещера мелодий. Все как в былые времена.
И она многозначительно произнеса:
– Абсолютно все, мой милый!
Лахлан был ошеломлен. Несмотря на все измены жены и унижения, которым она его постоянно подвергала, он любил Алву. Однажды он даже пытался покончить жизнь самоубийством из-за нее. Но попытка не удалась. Пришлось купить новую люстру в его спальне, когда старая разбилась, упав с крюка в потолке, потому что не выдержала тяжести его тела. Лахлан тогда долго страдал – от ран на шее и намного более болезненной в душе. Пожалуй, душевная рана не затянулась до сих пор, и порой кровоточила. Но если то, что предлагала ему Алва, было правдой, то все его мучения были не напрасны. Вероятно, она все-таки оценила его многолетнюю самоотверженность, и поняла, что он достоин ее любви. Такое случается в жизни. Лахлан это знал, потому что часто смотрел по телевизору снятые людьми многосерийные сериалы. Разумеется, когда был уверен, что никто об этом не узнает, и в первую очередь – Алва, которой это дало бы только лишний повод высмеять его и унизить.
Лахлан не мог отказаться. Но, по обыкновению, он был нерешителен.
– Но как, Алва? – спросил он. – Мы не заказали заранее билетов, никого не предупредили. А вдруг…