Джеррик благосклонно кивнул рарогу.
– Я доволен тобой, Филипп, – произнес он. – Теперь самое время подумать об обещанной тебе награде.
Филипп поклонился.
– Если ты настолько же щедр, как и мудр, повелитель Джеррик, то я могу не беспокоиться о награде, – сказал он. – И я не беспокоюсь, как ты видишь.
Джеррик ухмыльнулся.
– А ты очень умен, Филипп, – с одобрением сказал он. – Даже умнее своего отца.
– О ком ты говоришь, повелитель Джеррик? – нахмурился Филипп. – У меня была только мать, которая меня выкормила и вырастила. Того, кто называет себя моим отцом, я не знал и знать не хочу.
– Тем лучше, – заявил Джеррик. – Я предпочитаю иметь дело с сиротами. Они более преданны.
– Испытай меня на преданность, – сказал Филипп. – И ты убедишься.
– А я испытаю, – ответил кобольд. – И берегись, если твои слова разойдутся с делом.
– Я готов, – снова поклонился Филипп. – Приказывай.
– Но поговорим сначала о будущей награде, – кобольд оскалил черные клыки в надменной усмешке. – Может быть, ты не захочешь ее принять.
– Все, что я получу из твоих рук…
– Ты можешь стать членом Совета тринадцати, – перебил его кобольд. – Такая награда тебя устроит?
– О, да! – воскликнул Филипп. Но сразу же нахмурился. – Однако в Совете тринадцати рарогов представляет…
– Это единственное препятствие для твоего возвышения, Филипп, – голос Джеррика был сладок, как мед. – Но ты можешь его устранить. Это и будет твоим испытанием. Испытание и одновременно награда – не правда ли, не каждому выпадает такой редкий шанс, Филипп?
Джеррик не сводил прищуренных глаз с рарога, словно пытаясь найти на его лице следы замешательства или протеста. Но лицо рарога было непроницаемо и бесстрастно.
– Ты оставляешь за мной право выбора? – спросил Филипп.
– Выбора? – разочарованно спросил кобольд. – Ты хочешь подумать над моим предложением?
– Я говорю о выборе путей, которыми я могу достигнуть поставленной передо мной цели, – ответил Филипп. – И не более того.
– О, нет! – расплылся в ухмылке Джеррик. – Я не буду настолько усложнять задачу. Я все уже продумал, как обычно. Через несколько дней Совет тринадцати отправляет новую экспедицию к горе Хай Марка. К озеру, в котором покоится тело нашего незабвенного эльбста Роналда. Поднять его со дна озера поручено ундине Адалинде. Мичура знает дорогу и будет ее сопровождать. Ты отправишься с ними в качестве телохранителя. Но вернешься один.
– А ундина Адалинда? – легкая тень недоумения промелькнула в глазах Филиппа. – Мне о ней тоже надо будет позаботиться?
– Едва ли это понадобится, – хмыкнул кобольд. – Если она войдет в озеро. А ведь именно для этого ее туда и направляют. Absque omni exceptione. Без всякого сомнения.
Филипп понимающе кивнул.
Кобольд одобрительно улыбнулся ему и торжественно сказал:
– Benedicite! В добрый час!
И махнул крошечной когтистой лапкой, отпуская Филиппа.
Когда Филипп ушел, Джеррик поднялся из вольтеровского кресла и тоже вышел из комнаты, но в другую дверь. В конференц-зале его ожидали члены Совета ХIII, созванные по его требованию.
Духи подавленно молчали. Ундина Адалинда плакала, гамадриада Дапн ее утешала. И даже у юды Бильяны глаза были красными, словно перед началом заседания она тоже втихомолку всплакнула. Остальные сидели, понурив головы. Джеррик догадался, что они уже знают о гибели Лахлана. И ему не удастся разыграть эту карту так, как хотелось бы. Он поморщился, но решил не дожидаться, пока ему начнут задавать вопросы. Некоторых вопросов кобольду хотелось бы избежать. Например, кто убийца и когда над ним свершится возмездие. Слишком недавно погиб эльбст Роналд. Ассоциации у членов Совета ХIII могли возникнуть даже невольно.
– Друзья мои! – возвысил свой тоненький голосок Джеррик. – Horribile dictu. Страшно произнести…
Леший Афанасий наклонился к уху туди Вейжа и громким шепотом, который услышали все, произнес:
– Я это недавно уже слышал. Или мне кажется?
Все переглянулись и опустили глаза. Джеррик стал пунцовым от гнева. Но предпочел не отвлекаться на перебранку с лешим, поскольку не был уверен, что одолеет его или даже заставит замолчать. Он только бросил на Афанасия мрачный угрожающий взгляд, который не предвещал тому ничего доброго. Но леший только усмехнулся в ответ. Это был почти бунт. Джеррик недоумевал. Он не знал, на чем основывается уверенность Афанасия, но видел, что тот его не боится. Поэтому сам кобольд почувствовал невольный страх, как это всегда бывало, когда он сталкивался с волей или силой, превосходящими его собственные.