Фергюс почувствовал, как Альф вздрогнул, услышав о смерти нгояма, ставших его друзьями, и нахмурился.
– Мне очень жаль, что я стал невольной причиной смерти Абрафо и Абангу, – сказал эльф.
– В это нет твоей вины, – возразил Джелани. – Во всем виноваты эти подлые батва. С этого дня я буду преследовать их по всей Африке. И сотру с лица африканской земли. Даже саму память о них.
– И что ты этим добьешься? – с горечью спросил Фергюс. – Только того, что люди выиграют еще одну битву в необъявленной войне с духами природы. Когда мы уничтожаем друг друга, они празднуют победу. Остановись, Джелани, умоляю тебя! Я готов простить батва. Прости и ты. Довольствуйся теми жертвами, которые уже принесены.
– Я подумаю над твоими словами, Фергюс, – неохотно произнес Джелани. – Но позже. После того как мы похороним Абрафо и Абангу, и пройдет положенный срок траура – сорок дней. Все это время мы будем оплакивать их, и не думать ни о чем другом. Так предписывает наш закон.
– Вот и хорошо, – кивнул Фергюс. – Сорок дней – достаточный срок, чтобы страсти остыли. Твои предки были очень мудры, Джелани.
– А что будешь делать ты? – хмуро спросил Джелани. Он уже пожалел о своих словах, которыми связал себя по рукам и ногам в том случае, если Фергюс останется в Африке. – Отправишься обратно на свою родину?
– Да, Джелани, – ответил Фергюс. – Но сначала я загляну в дупло этого баобаба, которого ты видишь перед собой. Из-за него, собственно, и весь сыр-бор.
– Ты хочешь сказать, что в этом баобабе покоится прах Адетоканбо? – голос Джелани дрогнул в суеверном страхе.
– Так утверждал Ннамди, которого ты казнил, – ответил Фергюс. – И вождь племени батва, которого твои воины отправили в страну предков. Мне остается только поверить им на слово. Доказательство я найду внутри баобаба.
– Тогда ищи их скорее, – буркнул Джелани. – А то скоро вся саванна запылает.
Фергюс оглянулся и увидел, что Джелани прав. Огонь с пальмы, которая стала лобным местом для двух нгояма, перекинулся на сухую траву и уже добрался до ближайших деревьев. Те тоже вспыхнули, как факелы. А огонь пошел дальше, предвещая большой пожар, несущий гибель всем живым существам и растениям саванны на много километров вокруг.
Фергюс взял внука за руку и поспешил к баобабу. Пожар распространялся быстро. Огонь угрожал превратить баобаб в жертвенный костер, в котором сгорит прах Адетоканбо. Спасти его мог только ливень, подобный тому, который когда-то вызвал на планете всемирный потоп.
– Но это едва ли, – буркнул Фергюс, неодобрительно взглянув на африканское небо. Оно как будто слегка запылилось, потому что чрезвычайно редко омывалось дождями. И ничто не предвещало природного катаклизма в ближайшем будущем.
На этот раз Фергюс не стал обвязывать себя страховочным канатом. Эльф хорошо запомнил сновидение, в котором он вслед за ярко-оранжевой бабочкой спускался в дупло. И поэтому мог без опаски телепортироваться, зная предстоящий ему путь. Он был уверен, что если это и был сон, то вещий. Пока его разум бездействовал, бесплотный дух Евгении, который раз за разом являлся ему во снах в образе североамериканской бабочки данаид-монарх, сумел провести его душу до конечной цели путешествия. О том, что с духом Евгении случилось затем, и почему она померкла, потеряв свою яркую окраску, Фергюс сейчас не хотел думать. Могло быть так, что дух нарушил какие-то законы потустороннего мира, и был за это жестоко наказан. Если бы Фергюс начал размышлять над этим, то невольное раскаяние могло лишить его сил и решимости осуществить задуманное.
– Стой здесь и смотри на пожар, – велел Фергюс внуку, поставив ногу на первую ступеньку в стволе баобаба. – Когда увидишь, что он подошел слишком близко, кричи изо всех сил, чтобы я мог тебя услышать. А сам беги в противоположную сторону.
– А ты, дед? – с тревогой спросил мальчик. – Я без тебя никуда не побегу.
– Я догоню тебя, – ответил Фергюс. – Ведь я быстрее, ты знаешь. А так ты меня задержишь, и мы не успеем убежать от огня.
Он видел, что Альф не верит ему. И, протянув ему руку, сказал:
– Я обещаю это тебе, Альф.
Альф пожал протянутую ему руку. Это было мужское рукопожатие, которое значило больше любой клятвы, мальчик знал это.