Я сама не заметила, как подошла к раскрытой двери второй кареты и встала напротив, глядя на лежащего на каталке мужчину. Через пару мгновений он повернул голову и мутными глазами уставился на меня.
Интересно, что он сейчас чувствует? Он понимает, что его девушку сейчас увезут в реанимацию из-за него?
— Оля, — испуганно воскликнул мужчина и попытался слезть с каталки, не отрывая взгляда от моего лица. — Оля!
Я сжала губы, понимая, что, скорее всего, испугала своим видом парня, но с какой-то стороны мне даже хотелось, чтобы он был напуган. Хотелось, чтобы…
— Стой, стой, девочка! — схватил меня в охапку Лебедев, когда я сделала к машине еще один шаг.
— Вот урод! Урод! — тихо шипела я в руках химика, уткнувшись носом в его плечо.
— Успокойся! Успокойся! — стиснув меня еще крепче, проговорил химик почти мне на ухо. Внутри меня просто клокочет злость и страх, и какое-то жуткое, отвратительное чувство отчаяния.
— В чем дело? — поинтересовался седоватый врач, сложив очки в нагрудный карман формы и потянувшийся к двери, чтобы закрыть ее.
— Ни в чем, — ответил Лебедев. — Пошли, — химик оттащил меня к машине и не стал отпускать моей руки, пока я не залезла в реанимобиль вслед за ним.
— В шестьдесят седьмую везем, — сказал Стеглов и больше не произносил ни слова, пока мы не добрались до больницы.
Я молча наблюдала за тем, как выгружают каталку с едва дышащей девушкой и села поглубже, чтобы ненароком не попасться на глаза кому-нибудь из работников реанимации. Все-таки в этой больнице меня могут узнать, будет очень некстати, если по прибытию родителей домой они доложат о девушке-фельдшере, как две капли воды похожей на их дочь.
Близился рассвет. Сразу после сдачи этого вызова нас ждал еще один. Женщина тридцати лет, беременная, без сознания.
По прибытию на место нам открыл дверь перепуганный до ужаса мужчина неопределенного возраста, то и дело нервно почесывающий предплечья. Позади него маячила пышнотелая дама в ситцевом халате в цветочек с таким злобным лицом смотревшая на нас, что почему-то страшно захотелось сказать ей что-нибудь грубое. Хотя бы чтобы сделала лицо попроще, что ли…
— Сколько можно ехать?! Пока вы доедете, можно двадцать раз помереть! Почему не акушерская?! Да вы вообще врачи?!
— Мама! — попытался урезонить тучную даму нервничающий мужчина, но, как оказалось, тщетно.
— Сто лет назад позвонили, вы, небось, чай пили сначала, а потом только… — ее словесный поток прервался всего на миг, а затем, увидев за спиной Лебедева меня, вдохновение вновь ее посетило. — А у этой образование-то хоть есть?! Еще молоко на губах не обсохло!
— Женщина, за дверь вышли и не мешаем! — не выдержав, крикнула на нее я, а потом, осознав, что только что сказала, испуганно повернулась к своим «коллегам», глядя исподлобья, словно меня сейчас за это наругают, но вместо брани я увидела в их глазах лишь одобрение. Тетка в халате вытянулась в лице, всем своим видом показывая крайнюю степень возмущения, а Серега командным тоном продолжил:
— Вы слышали мою коллегу. Выходим за дверь, — велел он, после чего обратился к испуганному мужчине. Теперь он растерянно потирал кончик носа, боязливо косясь на выходящую из комнаты женщину. Чует мое сердце, она еще припомнит сыну, что тот ничего этой соплячке, то есть мне, не сказал в ответ. — Где больная?
— С-сюда, — мужчина указал рукой на дверь и пошел следом за нами.
Девушка, на первый взгляд показавшаяся мне достаточно юной для тридцати лет, лежала на спине, на диване, положив ладони на округлившийся живот. Дмитрий Николаевич сразу же начал приводить ее в чувство, поднеся к носу пропитанную нашатырем марлю. Вскоре пострадавшая вздрогнула и, испуганно дернув руками, снова схватилась за живот, будто желая убедиться, что он на месте.
— Тихо, тихо, — проговорил Лебедев, удерживая девушку лежа. — Глаза открывай.
— Лежим, — сказал Стеглов, поднимая край кофты и, убрав руки девушки, начал прощупывать ее живот. — Срок какой?
— Э-э-э… — затянул мужчина, почесывая макушку головы, а Серега кинул на него пренебрежительный взгляд.
— Двадцать… три… — тяжело выдохнула девушка, снова попытавшись сомкнуть руки на животе, но на этот раз Дмитрий Николаевич перехватил их и заставил опустить по бокам от себя.
— Подожди, доктор посмотрит, — сказал он ей тихо. Неожиданно Серега немного улыбнулся и, поймав мой вопросительный взгляд, кивком указал туда, где только что лежала его ладонь. Прямо на глазах, живот причудливо изогнулся, будто кто-то изнутри решил выставить нам на показ одну из своих конечностей.
— Сын? — спросил доктор.
— Да, — тихо ответила девушка. — А как вы…
— Угадал, — ответил ей Стеглов. — Как вас зовут?
— Светлана, — ответил за нее мужчина, уверенно кивнув, видимо, довольный собой, что смог дать ответ на этот чудовищно сложный вопрос! Мы трое повернули к нему головы, и под нашими взглядами мужчина тут же скуксился, а потом и вовсе ретировался.
— Светлана, — повторил Стеглов. — Живот болит, Светлана?
— Тянет.
— Что случилось с тобой, лапонька, помнишь? — ласково спросил Серега. И тут девушка крепко зажмурилась и всхлипнула. — Ну, ну! Перестань! Светлана! Что случилось, расскажи!
— Д-довели-и-и, — заплакала девушка, а Дмитрий Николаевич со Стегловым переглянулись.
— Свекровь твоя? — предположил Серега, имея в виду тучную даму в халатике. Девушка, вздрогнув плечами, кивнула.
— И никто не заступился? — участливо спросил Стеглов, погладив девушку по волосам. Она отрицательно помотала головой.
— Да кто ей перечить-то будет… — выдохнула она и, сделав усилие, заставила себя успокоиться.
— Вот что, Светлана, — сказал Стеглов, поднимаясь с дивана и снимая перчатки. — Хорошо тебя довели. Поедем в роддом, полежишь там, в отделении патологии, от родственников своих отдохнешь! Может, гинипральчика покапают, чтобы тонус снять. Хочешь, сделаем, чтобы к тебе никого не пускали?
— Только ее, — по-детски жалобно проговорила девушка.
— Договорились, — улыбнулся Стеглов.
— Сто девятая, — химик в это время связался с диспетчерской. — Угроза выкидыша…
Когда муж пациентки закончил копошиться с сумками, Дмитрий Николаевич забрал их из его рук и, весьма резко порекомендовав пересмотреть свои приоритеты, вышел из квартиры вместе со Светланой, а я, направившись за ними, услышала тихий, но очень серьезный голос Стеглова:
— Мы забираем вашу жену с угрозой выкидыша из-за нервного срыва. Это вам так, пища для размышления.
Это был последний вызов. Усталые и выжатые, как лимон, мы приехали на станцию в пятнадцать минут восьмого, и Лебедев, положив в мою руку ключи от своей машины, велел ждать его внутри. А сам отправился на станцию, сказав, что надо привести все в порядок перед приходом начальства.
Я чувствовала себя подавленной, морально выпотрошенной. Мне бы сейчас отключиться, поспать хотя бы какое-то время, ведь впереди еще семь уроков, но из моей уставшей головы никак не выходила та девушка, разбившаяся со своим парнем на мотоцикле. Я не могла понять, она знала, что ее спутник сел за руль пьяным? И, если да, то почему поехала вместе с ним?
Размышляя об этом, я сама не заметила, как задремала. Проснулась я от пронзительного звонка мобильного телефона Дмитрия Николаевича. Оказывается, мы уже были в пути и совсем недалеко от лицея.
— Прости, забыл звук отключить, — ответил Лебедев, переключив передачу и вынув из кармана пальто телефон, протянул его мне. — Кто, посмотри?
— Маша Манохина, — прочитала я с экрана телефона. — Это наша Маша?
— Да, включи громкую связь, — попросил химик и, когда услышал голос Маши на другом конце, ответил:
— Да, Маш.
— Дим, привет, не отвлекаю? — ее голос казался немного уставшим и расстроенным.
— Я за рулем, что-то срочное?
— Да не знаю даже… — проговорила Маша. — Ты попросил сказать, если что-то будет известно про ту девушку, которую вы ночью привезли в реанимацию, помнишь?
— Да, как она? — спросил Лебедев, перестраиваясь правее.