Лезть в самую гущу схватки было бы ошибкой – если не самоубийством. Лучше вернуться домой, ждать звонка от Мари и надеяться, что это все скоро минет.
Руководствуясь в жизни иными устремлениями, Жак никогда не принимал участия в студенческих манифестациях, но на его памяти ни одна не продолжалась дольше нескольких часов. Надо было терпеливо ждать звонка Мари и молить Бога, чтобы звонок этот последовал. Они с дочкой живут в стране воплощенного благополучия, в стране, где молодые люди получают все, что пожелают, а взрослые знают, что если будут усердно трудиться, без особых проблем получат в свой срок хорошую пенсию и смогут по-прежнему пить лучшее в мире вино, есть блюда лучшей в мире кухни и спокойно, ничего не опасаясь, ходить по самому красивому в мире городу.
Мари позвонила далеко за полночь: Жак сидел перед телевизором, где два канала продолжали работать, передавая и анализируя, анализируя и передавая все, что днем случилось в Париже.
– Папа, не волнуйся. Со мной все хорошо. Но говорить не могу – я должна освободить телефон: тут рядом со мной человек… В общем, я потом тебе все объясню.
Жак попытался было что-то спросить, но она уже дала отбой.
Он провел бессонную ночь. Манифестации продолжались много дольше, чем он мог предположить. «Говорящие головы» на телеэкране были удивлены не меньше, потому что все это грянуло совершенно неожиданно, и мало что предвещало такое развитие событий, однако пытались демонстрировать спокойствие и объясняли столкновения студентов с полицией, то и дело прибегая к помощи пышно изъясняющихся социологов, политиков, аналитиков, иногда – правоохранителей, и совсем редко – студентов.
От пережитого волнения он без сил повалился на диван. А когда открыл глаза, был уже белый день, и пора было идти на службу, однако телевизор – так всю ночь и проработавший – предупредил, что лучше сегодня не выходить из дому, потому что «анархисты» заняли университетские аудитории, станции метро, перекрыли улицы и парализовали уличное движение. Иными словами, как выразился кто-то из комментаторов, попрали фундаментальные права всех граждан.
Он позвонил на работу, но никто не снял трубку. Тогда он связался с головным офисом, и незнакомый сотрудник, которому пришлось провести там ночь, потому что он жил в предместье и никак не мог добраться до дому, сказал ему, что сегодня по городу лучше не передвигаться: на службу вышли всего несколько человек, живших рядом со штаб-квартирой компании. Жак попросил неизвестного передать трубку начальнику, но тот, как и многие другие, предпочел остаться дома.
Меж тем, вопреки ожиданиям, накал противостояния не спадал – а скорее наоборот: когда полиция пошла на крайние меры, ситуация обострилась.
Сорбонна, символ французской культуры, была захвачена; профессора либо изгнаны, либо примкнули к студентам. Созывались митинги, и обсуждаемые там вопросы либо немедленно отвергались, либо тотчас проводились в жизнь, сообщало телевидение: оно теперь отзывалось о мятежных студентах с большей симпатией.
Все окрестные магазины были закрыты – за исключением одного, принадлежавшего какому-то индусу, где выстроилась длинная очередь покупателей. Жак, терпеливо стоя среди них, слушал их разговоры: «Почему бездействует правительство? – Мы содержим полицию на наши налоги – зачем она нужна, если не в силах справиться? – Во всем виноваты коммунисты. – Во всем виновато образование, которое мы даем нашим детям, а они теперь считают себя вправе отвергать все, чему мы их учили».
И прочее, в том же роде. И только одного никто не в силах был объяснить – почему же все это случилось. «Еще не знаем».
Прошел первый день.
За ним второй.
Завершилась первая неделя.
Положение становилось все более напряженным.
Квартира Жака на невысоком холме Монмартра находилась в трех остановках метро от его офиса, и он, стоя у окна, откуда неотрывно высматривал на улице дочку, видел, как стелется дым от горящих покрышек, слышал, как завывают сирены. Мари появилась через трое суток, быстро приняла душ, взяла кое-что из его вещей – ее одежда осталась в другой квартире – наскоро перекусила и снова ушла, повторив: «Потом все объясню».
И то, что Жак поначалу счел скоропреходящим явлением, краткой вспышкой ярости, охватило всю страну – была объявлена всеобщая забастовка, рабочие захватили большую часть заводов и удерживали в заложниках их владельцев, подобно тому, как студенты неделю назад захватили университеты.
Франция оцепенела. И дело теперь было уже не в студентах, которые, кажется, сменили лозунги и теперь потрясали транспарантами «Свободная любовь!», «Долой капитализм!», «Требуем открыть границы для всех!» или «Буржуа, вы ничего не понимаете!»